Мой генерал

Марина смотрела на него остановившимися глазами. Зрачки были узкие-узкие.

Как хорошо, что никто не успел испортить ей… впечатление. Если ему удастся не испортить, все будет хорошо.

Он должен стараться. Он постарается. Он не допустит, чтобы она испытывала иронию и жалость.

Господи, откуда они взялись – ирония вместе с жалостью! – в такой неподходящий момент?!

Без желтой майки – сколько-то лет «Спортмастеру» – она оказалась необыкновенной: подвижной, крепкой, как будто шелковой на ощупь. И не было у нее никаких рыжих волос – красные, медные, какие угодно, только не рыжие! Почему он рассмотрел это только в постели?! Он вообще слишком… поверхностно смотрел на женщин, как будто не придавал им значения.

Впрочем, в самом деле не придавал.

А сейчас? Что с ним будет после этого?

Он не знал. Как будто с ним тоже все было впервые.

А еще анекдоты рассказывал, геройствовал, играл в благородство – иди, я тебя не держу, путь свободен и все такое!

Кожа постепенно нагревалась, как будто под кроватью стоял рефлектор, и простыни становились горячими, и казалось, что они сейчас загорятся. В голове темнело, и не хотелось ждать прояснения."

"Кажется, она уже перестала бояться, а он все продолжал, потому что вместо известной гусарской лихости чувствовал только нежность, и вожделение, и еще что-то труднообъяснимое.

Она поцеловала его в грудь, прямо в сердце, которое почему-то оказалось не внутри, а снаружи, и пульсировало, и горело, и билось, и было странно, что кровь не бьет из него фонтаном.

И до сих пор, кроме того самого анекдота, он так и не сказал ей ни слова! Он должен утешать и… направлять ее, а вместо этого ждал, что она его «направит»!

– Не бойся, – все-таки шепнул он прямо в ее изумленные глаза, которые тоже оказались незелеными, – единственное, что смог выдавить из себя после анекдота, который должен был убедить ее в том, что он прекрасно владеет собой!

Потом все случилось.

Остановиться было нельзя, и – слава богу! – она не пыталась его остановить.

Только вперед. Только сейчас. Только с ней.

Дождь шумел в двух шагах. Кровь шумела внутри – почему-то он слышал, как она шумит. Гудит ровно и мощно.

Марина еще хотела его потрогать, но он не дал, потому что у него совсем не было сил. Он должен получить ее сейчас же. Нежность куда-то делась, куда-то он загнал ее, потому что она ему мешала погружаться в горячую лаву.

И когда лавы стало по горло, а потом она захлестнула его с головой, оказалось, что только так это и могло закончиться, только так, и никак иначе.

Только вперед, только сейчас и только с ней.

Марина была уверена, что никогда в жизни больше не сможет произнести ни одного слова. Также она была уверена, что никогда не сможет подумать ни одной связной мысли, как мартышка из мультфильма.