Мой ангел злой, моя любовь…

Уступила его нежеланию, его стремлению поразмышлять о чем-то своем, пока карета скользила полозьями по снежной дороге в Святогорское, что показалось вдалеке маленькими огоньками, мигающими в серости начинающего зимнего рассвета. Закрыла глаза и откинулась на спинку сидения кареты, сделав глубокий вдох. Нет, мужчине никогда не понять и не заприметить того, что может видеть только женщина. Никогда!

Марья Афанасьевна сильно бы удивилась, если бы узнала, что схожие мысли ныне были и в головке Машеньки, притворяющейся перед своими спутниками дремлющей, ловящей жадно каждое слово, что было произнесено в тишине дороги. Тихо ныло сердце при воспоминании о том, как смотрели друг на друга Андрей Павлович и mademoiselle Аннет — так пристально, так длительно, словно проникая в души, в самую глубь.

Не к добру то было, совсем не к добру. Машенька с трудом сдержалась, чтобы не скривить некрасиво носик и не заплакать ныне в полумраке кареты, выдавая своим спутникам, что не в дреме она. Ой, не к добру, сжималось ее сердечко, не к добру то знакомство!

Глава 2

Из-за неплотно затворенной двери в девичью спальню снова раздался громкий окрик Анны, что-то яростно выговаривавшей после него прислуживающей ей девушке. Но не этот окрик или резкие слова заставили мадам Элизу оставить свою работу, за которой она сидела у окна будуара, ловя последний свет дневной, пытаясь починить кружево в отделке платья. А звук пощечины, что раздался вслед за едкими словами — тихий, но ощутимый. Так бьют не для того, что причинить боль, а только для видимости наказания. Мадам Элиза была твердо уверена в том, ведь в ее воспитаннице не было явной жестокости к слабым и низшим. В monsieur Петре эта жестокость была, а вот Аннет, слава Богу, не имеет в своем характере подобной дурной черты.

Именно поэтому мадам Элиза отложила в сторону свою работу и поспешила из кабинета барышни в соседнюю спальню.

— Que s'est-il passe, fillettes? [31] — спросила она, едва отворила створки дверей, окинув быстрым взглядом комнату, задерживаясь глазами на каждой, кто был там.

Семнадцатилетняя Катиш, эта petite cousine [32]Анны и Петра Шепелевых, сидела, поджав ноги в вольтеровском стуле с высокой спинкой, прижавшись так плотно к той, что казалось, она желает раствориться в его обивке. Petite cousine Катерину называли не от того, что она была невысока ростом, а от того, что та отчего-то стремилась быть незаметной для окружающих, мучительно краснея, когда к ней обращались или бросали на нее мимолетный взгляд. Это свойство дочери алеть лицом по поводу и без оного доставляло немало расстройства ее маменьке, тетушке Анны по матери, Вере Александровне Крапицкой, что жила с младшей дочерью с прошлой весны в имении родственников.