Моя навсегда (СИ)

— Наверное, сустав вылетел. Давай вправлю?

Она снова качнула головой. Плевать на руку. Страшно было из-за тянущих болей в животе, пока еще не сильных, но…

Она ковыляла, прихрамывая и опираясь на руку Миши. Он все ее выспрашивал, что случилось, но Оля молчала. Она даже не слышала его, молясь про себя, чтобы все обошлось.

Когда они свернули с моста на дорогу, вдали показался автофургон. Миша остановил машину, сам договорился с водителем, помог ей сесть в кабину и сам втиснулся рядом. Водитель тоже был Оле знаком, и она ему, очевидно, тоже. Во всяком случае пялился он на нее всю дорогу с озадаченным видом.

Отца, наверное, знает, подумала Оля. И, скорее всего, расскажет, но сейчас ей это было без разницы. Домой она все равно не вернется.

Миша оставил Олю в приемном покое. Еще и уходить не хотел, собирался дождаться, что скажут врачи. Оля еле его спровадила.

— Спасибо тебе за все, но ты иди. Пожалуйста. Мне неудобно.

— Да что тут неудобного? — простодушно усмехнулся он, но поймал Олин взгляд и осекся. — Ну мне это… как-то страшно тебя оставлять… А ты больше ничего такого не сделаешь?

— Нет, теперь точно нет. Обещаю. И не говори никому, ладно?

— Буду молчать, как рыба.

Миша потоптался, словно думал, что бы еще такого сказать, но так ничего и не надумал.

— Ну ты… береги себя. Увидимся еще, да?

— Конечно, — вымучила слабую улыбку Оля.

Наконец он ушел, и она обратилась к окошку регистратуры.

Сутки Оля отсыпалась. Положили ее в гинекологию с угрозой. Она соврала, что нечаянно упала с лестницы. Однако врачи отделения, перешептываясь между собой в ординаторской, строили сами страшные предположения.

— Ну ладно, ссадины эти жуткие и ушибы, можно списать на упала. Но она же истощена. Просто кожа да кости. Как будто ее год не кормили.

— Это ж Зарубиных девчонка? Может, отец поколачивает? Мать у нее какая-то вся забитая.

— А может, Стрелецкий все-таки того…? Она же с ним типа встречалась.

— Малолетка же созналась, что оклеветала его.

— Ну так! Мать его могла ее так скрутить, что в чем угодно признаешься. А я вот думаю, дыма без огня не бывает.

Сама Оля, чуть оклемавшись, замкнулась в себе наглухо. Она послушно исполняла все, что велят: уколы, таблетки, капельницы, побольше лежать. Даже съедала через силу все больничные завтраки, обеды и ужины. Давилась, терпела тошноту, но ела. Потому что сказали: иначе не выносит.

Мать ее навестила на второй день. Пришла перепуганная и почему-то в платке. Потом Оля сообразила, почему. Из-под платка тенью выглядывал огромный синяк. «Из-за меня», — вяло подумала она, ощутив тем не менее укол вины.

— Паша-то ничего, нормально.

— Обижается на меня?

— Да нет, что ты. Просился со мной к тебе. Но зачем ему сюда? Не надо, потом уж как-нибудь…

Мать принесла тапочки, кружку, еще какие-то вещи.