Моя навсегда (СИ)

Ну почему она в тот вечер струсила? Почему не сбежала с ним сразу? Почему даже не подумала об этом?

«Господи, что я натворила…», — произнесла она еле слышно.

Жалость к себе незаметно переросла в ненависть, ненависть — в отвращение.

Оля опустилась на скамейку. В этой части парк был заброшен и безлюден. Потому им с Ромкой здесь и нравилось — возникала иллюзия, что они одни в целом свете. Но сейчас в парке кто-то был. Откуда-то доносились голоса, но далекие, еле слышные. Уединения они не нарушали.

Стоило подумать о том, куда пойти, что теперь делать. Тем более скоро уже стемнеет. Но в голове стучало лишь одно: Рома уехал. Она его больше никогда не увидит.

И эта мысль вытесняла все остальное. Приводила ее в цепенящий ужас. Как же она без него? Он ведь для нее все. Она же без него просто не сможет жить. Дышать не сможет. Она уже сейчас задыхается, а жить и не видеть Ромку, не знать, где он… нет, господи, нет!

Оле казалось, что внутри нее образовалась глыба льда. Заполонила ее всю, целиком и полностью. От нее стыла кровь и ломило нестерпимо, а она все продолжала расти, распирая изнутри, кроша кости, разрывая органы.

Так плохо, так больно ей не было никогда.

«Пусть бы меня отец еще хоть сто раз избил ремнем, палкой, чем угодно, только бы Рома вернулся!», — неистово шептала она, как в горячечном бреду, зажмурившись и глотая слезы.

Она без раздумий и сама побежала бы за ним, куда угодно, знать бы только — куда.

«Рома, пожалуйста, вернись… я не могу без тебя… я умру без тебя…», — шепот становился все громче, и вот уже из груди вырвался протяжный горестный вой.

Сумерки быстро наползали на город, а в парке было уже совсем темно. А в этой части, где нет фонарей, и вовсе — хоть глаз выколи. От реки несло холодом, но Оля ничего не замечала. Ни беспроглядной тьмы, ни холода. Тоска и отчаяние сводили с ума, рвали сердце, сжимали мертвым спазмом горло, и все остальное просто меркло, делалось таким неважным…

Она то затихала, словно выбившись из сил, то снова ее начинал сотрясать горький плач. Сколько она так просидела — час, два, три или дольше, Оля не знала, да и ей было плевать. Все равно идти больше некуда.

Постепенно рыдания стихли. И такая безысходность навалилась.

Он не вернется, никогда не вернется… Это тупик.

«У меня больше нет Ромки. А значит, у меня ничего больше нет. И меня — тоже нет».

Словно отупев от горя, Оля неподвижно просидела еще около часа, пока небо не подернулось предрассветной дымкой.

Чувствуя себя больной, старой, измученной, будто всю ночь ее истязали, Оля тяжело поднялась со скамьи и на чугунных ногах поплелась в сторону реки.

Долго шла вдоль обрывистого берега, почти по самому краю. Камушки вылетали из-под кроссовок и падали вниз.

В этом месте речка была мелкая и каменистая, скорее, горный ручей.