Мой Сталинград

Так, что ли, сынок? – спрашивает она теперь уже у меня, когда я, увлеченный ее разговором с конвоиром, тоже иду рядом с ними и слушаю. На вопрос старой отвечаю утвердительно и сообщаю еще, что только вчера Гитлер присвоил ему звание фельдмаршала. Старуха минуту думает, потом решительно заключает:

– Должно, тоже для поддержки штанов...

Сталинградское сражение.

Двести дней и двести ночей...

О них вспоминают бойцы, съезжавшиеся отовсюду к берегам матушки Волги по случаю сперва пятилетнего, потом десятилетнего, затем тридцатилетнего, сорокалетнего, пятидесятилетнего юбилея легендарной битвы. Не за горами и шестидесятилетие. Но доживет ли до него хотя бы один из нас, участников сталинградской эпопеи? Их, то есть нас, и в этом-то 1997 году осталось не так уж много, а скоро уж совсем можно будет по пальцам пересчитать.

Мне бы повременить, потерпеть один год, чтобы угодить к первой юбилейной дате, к пятилетию, которое отмечалось 2 февраля 1948 года. А я приехал в 1947-м. Служил я тогда далеко, в Австрии, в составе советских оккупационных войск, и первый послевоенный отпуск мой приходился как раз на тот год. К тому же болезнь, которая называется ностальгией и которой особенно остро страдает русский человек, не давала покою и достигла той степени, что я уже не мог спать по ночам. Малая моя родина, отчая земля, жившая во мне, не покидавшая меня ни на минуту все эти страшные четыре года, не только манила, но требовательно звала к себе. Тут уж считаешь не только дни, но и часы до того желанного момента, когда в твоих руках окажутся все бумаги, с которыми ты можешь отправиться в путь.

А уж через неделю, побывав дома, в селе Монастырском на Саратовщине, выехал в Сталинград. И не просто в Сталинград, а на первое свидание с моей яблонькой. Боялся лишь одного: жива ли она, не выкорчевана ли роющими машинами, изголодавшимися и истосковавшимися по доброму делу созидания: я хоть и находился далеко, но знал, какой размах получили в Сталинграде восстановительные работы, – в них по сути принимала участие вся страна. Но яблоня уцелела, да и блиндаж еще сохранял свои очертания, лишь стенки его как бы сплавились и покрылись травой-муравой. Свидание было радостным для меня. Думалось, что и для нее, дикой степнячки. В волнующем шепоте ее листьев мне так и слышалось: «Ох, хорошо-то как. Я счастлива».

А теперь, кажется, подоспела пора рассказать о том, как я породнился со Сталинградом уже в буквальном, житейском смысле.

С весны 1942 года в Бекетовке жила-была семнадцатилетняя девчонка. Звали ее Галей. Она была тоже сиротой, как и Валя Сероглазка, и так же, как у той, у Гали была мачеха, которую с полным правом можно отнести к классической категории «злой мачехи».