Мои

— Круто! Все, я пошла!

Аленка, резкая, как все мелкие, уверенные в себе дети, выкручивается из моих рук и бежит обратно в другой конец террасы, там, где у нее устроена небольшая детская площадка.

— Лариса Михайловна сказала, что ужин через час, — говорит Вика.

— Да, хорошо.

Няня уходит к Аленке, а я облокачиваюсь на перила, закуриваю и смотрю на город задумчиво.

Где-то там, в этом скопище домов и людей, сидит тварь, которая угрожает моей семье. Не мне даже, к тому, что кто-то постоянно копает под меня, я уже давно привык. Это нормально в моем мире.

Но вот то, что этот неопознанный “кто-то” трогает моих…

Это заливает сердце мертвенным холодом. Ни одного мгновения не забуду и не прощу.

Щурюсь на вечернюю дымку, словно в прицел.

Ну, где ты там, тварь?

Проявляйся уже.

Глава 20

— Смотри внимательней, Вань, — голос жены Каза, Маруси, доносится из игровой, — ничего не напрягает? Не цепляет глаз?

— Ну… — в голосе Ваньки задумчивость и легкая неуверенность, — тени, что ли?

— Умничка, — радуется Маруся, — смотри вот здесь, справа…

Я заглядываю в игровую, сейчас превращенную в мастерскую.

Маруся, стоя ко мне спиной и чуть склонившись над мольбертом, внимательно отслеживает, как Ванька что-то выводит карандашом на листе белой бумаги.

Чуть в стороне, сосредоточенно щурясь, сидит с палитрой Аленка. У нее — взрыв красок на холсте. Розовые, сиреневые, бирюзовые тона. Глаз радуется.

С другого края, специально подальше от Аленки, чтоб не было драки, расположился старший сын Каза, темноволосый, дико похожий на папашу Андрюха. Он быстро черкает в альбомном листе фломастерами.

И у самого окна, в тени дымчатой легкой занавески, в манежике лежит на животике дочь Каза, двухлетняя Софийка.

И тоже рисует! Растопыренными пальчиками. Правда, больше на себе и на манежике, чем на листе. Лист она рвет. Но прямо очень творчески у нее это получается, ничего не скажешь.

В мастерской, яркой, залитой солнечным светом и воздухом, нереально тепло и уютно. И все жутко заняты.

Я смотрю на детей, увлеченных процессом, на хрупкую женщину своего брата, с карандашом в темных кудрявых волосах, и словно оттаиваю душой. Повезло Казу. Впрочем, он всегда был на редкость везучим засранцем. Столько проблем вечно на свою задницу находил, никто из нас троих таким похвастаться не мог. И из всех передряг умудрялся выбраться.

На лайте, на привычной только ему бесноватой безбашенной харизме.

У меня так никогда не получалось.

У меня все — через препятствия, которые проходишь тупо на нерве и зубовном скрипе.

И все, что я сейчас имею, отвоевано у судьбы в таких сражениях, что иногда кажется нереальным.

Эта теплая комната в моем доме — нереальная.

Дети, с солнечными бликами, запутавшимися в волосах, тоже нереальны.