Мой наполовину (СИ)

– Я… Я хотела сказать тебе, что не умею… – ее голос словно мед, сладкий и вкусный. – Не умею целоваться.

Я не шевелюсь, не дышу, не существую.

Не умеет? Уже потом я подумаю о том, что она родила ребенка, а в эту секунду я трогаю кончиком носа ее маленький и острый кончик слегка улыбнувшись и ни слова не говоря снова целую.

Веду ее за собой. И она идет.

Ее губы открываются навстречу моим. Я стараюсь быть нежным, но что-то идет не так.

Мой язык проникает в ее рот, соприкасается с ее влажным первый раз, затем второй и третий. Но ответ Саши на мои действия словно агрессивный и я тут же прекращаю.

Отступаю буквально на полшага и заглядываю в ее глаза, полные дикого ужаса и слез.

Как же глупо. Делать вид, что ты вполне нормальная, когда на самом деле слово «нормальная» становится синонимом – дикая, сумасшедшая, неправильная. Их так много, что все сразу не перечислишь.

Мне было приятно все, что делал Олег ровно до того момента, как его язык вторгся в мой рот. Я была не против.

Я знаю, что такое поцелуй. Но мой мозг и мое тело помнит все иначе. Там стоит своя установка. Блокатор. Грань, которую Олег переступил.

Я не умею целоваться. Весь мой опыт – это мальчик в восьмом классе, который однажды чмокнул меня в губы и сам почти потерял сознание от своего поступка, так и не решившись на второй раз и… И боль, которой было много.

Мне хочется, чтобы мужчина напротив, посмотрел на меня, покрутил у виска пальцем и назвал дурой. Вышел из квартиры и больше никогда не возвращался. Присылал чеки, а лучше и так даже будет правильней, просто выгнал, посчитав социопатом и неуравновешенной.

Пусть сделает что угодно, но не смотрит так.

Словно окутывает нежностью. И теплом. Убаюкивает в крепких руках. Говорит глазами, что все в порядке. Что он понимает.

– Прости, – говорит он и я срываюсь на истерику. Не такую, когда громко ревут, рвут на себе волосы и падают на пол, стуча ногами.

Я закрываю лицо руками и просто плачу.

Я не могу контролировать все. Эти моменты со слезами тоже. Что угодно может стать катализатором. Но так или иначе, я постепенно выздоравливаю, жаль не так быстро, как мне этого хотелось бы.

Мне нужно выплакаться, только потом я успокоюсь окончательно.

Мне стыдно. Безумно стыдно, но я по-прежнему стою там перед ним и плачу, как поломанная кукла, которая больше никогда не будет говорить «мама», потому что ее кто-то бросил в воду и сломал… Неслучайно… намеренно.

Раньше я никогда не могла успокоиться быстро. На сеансах с психологом она спокойно ждала, когда я закончу.

Но когда к моим плечам аккуратно прикасаются горячие мужские руки, я вздрагиваю.

– Прошу, – заикаясь, выговариваю просьбу, – не трогай меня.

Я не знаю, кого молю в этот момент… где я вообще нахожусь, в той ночи или до сих пор в этой самой комнате с Олегом.