Мой граф

Только мысль об этом удерживала ее от слез по мистеру Доусону, от сожалений по упущенной возможности уехать в Париж – будут и другие возможности, сказала она себе, – и от тревоги о том, что принесет ей будущее.

Потому что теперь она возвращается в Пламтри, чтобы снова увидеть дядю Берти и призвать к ответу мистера Трикла и мистера Хоторна за их возмутительное поведение. Жаба, по всей видимости, пытался продать ее Хоторну за спинами мамы и дядюшки Берти.

Она скажет дяде Берти и маме, что не намерена сдаваться и так или иначе отправится в Париж – не в Лондон – и возьмет с собой маму. А уж там как-нибудь найдет способ работать с величайшим в мире кондитером.

Она старалась задвинуть поглубже свою сердечную печаль о Грегори, о том, что он, возможно, все еще любит Элизу, но трудно было совсем не думать об этом. Даже не принимая во внимание ее чувства, все это так грустно. Так трагично. Ей было так жалко Грегори. Если Уолтер его сын, как горько и больно должно быть Грегори от того, что он не может назвать себя его отцом!

И только тогда она позволила всхлипам, которые так долго сдерживала, прорваться наружу и постаралась плакать беззвучно в шейный платок, который стащила с шеи. Впрочем, ее слезы были не о себе. Они были о человеке, которого она любит, – о Грегори.

У Пиппы распух нос, но ей было все равно. В голове тоже стучало, но все это не имело никакого значения. Главное, что она возвращается в Тарстон-Мэнор.

Но экипаж замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Мистер Доусон пошевелился и открыл глаза. Лежа на сиденье кареты, он выглядел таким беспомощным и безвредным.

Тем не менее к Пиппе вернулся ужас, и она сняла с ноги башмак, единственное имеющееся у нее оружие, если Квадратная Челюсть задумал что-то недоброе. Она открыла дверцу кареты и выглянула наружу:

– Лошадей надо напоить, – крикнул ей лакей. – Впереди маленький постоялый двор. Вам и самой не помешал бы глоток-другой чего-нибудь покрепче. А может, захотите еще и подкрепиться. Думаю, нам следует сделать остановку, миледи.

Ей понравилось, как он смиренно прибавил «миледи» в конце своей короткой, но заботливой речи. Облегчение омыло ее теплой волной.

– Конечно, – сказала она голосом милостивой госпожи. – Мистеру Доусону нездоровится. Я не уверена, что он сможет выйти. Но мы надолго не задержимся. Ты и сам, должно быть, проголодался?

– Обо мне не беспокойтесь, – ответствовал Квадратная Челюсть. – Но, миледи, может, вам стоит опять надеть очки, шейный платок и убрать волосы? Люди не поймут, – он кашлянул, – почему вы одеты как мужчина.

Пиппа спрятала улыбку.

– Хорошая мысль. Я готова была выпрыгнуть как есть, чтобы немножко размять ноги.