Пустая могила

Увидеть Джорджа нам не разрешили. Не сказали, ни где он, ни как он. Помню, как кто-то пинает с досады стул в приемном покое больницы. Кто это был – Локвуд или я? Не знаю. Чем закончилась та выходка? Тоже не помню. Потом в какой-то момент (какой, где?) появляется инспектор Барнс, а следом за ним Квилл Киппс… Или сначала Киппс, а затем инспектор? Впрочем, оба они очень скоро куда-то исчезают. Следующий кадр – я каким-то образом вновь оказалась на Портленд-Роу, с Холли, мы с ней сидим на диване, и между нами стоит миска с попкорном, а сквозь щель в раздвинутых занавесках видна разгорающаяся за окном заря.

Ночь перетекла в утро, а Локвуд все не возвращался. Он весь тот день провел в больнице и передавал новости через Киппса, который время от времени забегал к нам – небритый, с воспаленными глазами, – говорил несколько слов и вновь исчезал. А еще был звон у меня в ушах – высокий, похожий на непрекращающийся вопль. Джордж оставался без сознания. У него были раны на голове и многочисленные ушибы рук, ног, спины, живота и всего прочего. Один раз Локвуду позволили взглянуть на него, но только мельком. Нам с Холли ехать в больницу никакого смысла не было. Увидеть Джорджа нам не позволят, просто выставят за дверь, вот и все.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей и сделать вид, что жизнь продолжается, мы с Холли попытались взяться за работу. Я отменила по телефону все запланированные у нас на этот вечер дела и вызовы. Холли взялась было за бумаги, но вскоре бросила это занятие – не могла сосредоточиться. И тогда мы с ней переключились на домашние дела. Перебрали и разложили солевые бомбы, досыпали железных опилок в жестяные банки. Потом Холли отправилась в лавку, принесла два больших пакета – один с пончиками, второй с кремовыми булочками. Мы посмотрели на пончики и булочки, но так и не смогли к ним притронуться и убрали их в буфет. А бесконечный день все тянулся и тянулся.

Нужно заметить, что за весь тот день череп ни разу не попробовал со мной заговорить. Может быть, таким способом проявлял сочувствие, а может быть (и это скорее всего), молчать его заставлял инстинкт самосохранения. Я была на таком взводе, что ко мне лучше было не соваться, и череп это прекрасно понимал. Так что шепчущий призрачный голос у меня в голове не звучал, и это было каким-никаким, но облегчением. А вообще-то я чувствовала себя в тот день совершенно опустошенной. Выпотрошенной, как говорится. Тупо смотрела перед собой и ждала, ждала…

Ближе к вечеру мы получили – все через того же Киппса – последнее сообщение от Локвуда. В нем я усмотрела слабую надежду, за которую поспешно и уцепилась – как тот тонущий человек, хватающийся за соломинку. Дело в том, что к вечеру Джордж впервые начал подавать признаки жизни.