Многая лета

Недавно отбушевали первомайские праздники, и тёплый ветерок играл нежной зелёной листвой, горьковато пахнущей почками. Неподалёку от сквера слышались женские голоса, их перебивали детский смех и неразборчивый густой голос мужчины. Пожилая дама вела на поводке толстую колченогую собачку в попонке. Извозчик, привстав на облучке, высматривал пассажиров. Здания в закатном солнце казались нежно-розовыми пряниками, и сам город был умытый, чистенький и приветливый, словно бурные годы революции пронеслись мимо, едва задев его чёрным крылом печали.

Чувствуя слабость в ногах, Ольга Петровна оторвалась от опоры и пошла вдоль улицы. Здесь, на улице, она была среди людей, и если идти быстрым шагом, то можно попытаться отвлечься и привести мысли в порядок. Домой не хотелось. Её давил страх остаться одной в четырёх стенах и потерянно бродить из комнаты в комнату, ожидая резкого звонка в дверь и коротких слов об аресте. Потом тюрьма и неизвестность. Куда лучше выстрел в упор и больше никаких треволнений.

За горькими мыслями Ольга Петровна не заметила, как оказалась на набережной Невы. Волны катились неспешно, с лёгким хлюпаньем ударяясь о гранит береговой линии. В голубоватой дымке летел ввысь золотой шпиль Петропавловского собора. Некстати вспомнилось, что в январе девятнадцатого в Петропавловской крепости расстреляли четырёх великих князей. По достоверным слухам, великий князь Николай Михайлович до последней минуты держал на коленях своего любимого кота, а Дмитрий Константинович громко молился о спасении душ своих палачей. Помнится, узнав о казни, Савелий Кожухов с пафосом бросил: «Великая революция требует великих жертв». И она с ним согласилась, кивнула головой, вроде бы даже улыбнулась, а не закричала от страха перед монстром, пожирающим судьбы и души, среди которых вскоре окажется и её собственная.

«Я бы смогла молиться за палачей? — спросила себя Ольга Петровна и после недолгой паузы ответила: — Конечно, нет. Такое всепрощение может дать лишь глубокая вера, та, что делает человека истинно свободным, ибо вверяет судьбу в надёжные и любящие длани Всевышнего. Но у меня в груди пусто. Ни веры нет, ни надежды, да и любви, пожалуй, не осталось».

Ольга Петровна скривила губы в усмешке — уж очень извращённым и затёртым стало нынче понятие о свободе, в которое коммунистическая мораль вкладывала совершенно иной смысл. Сотни тысяч казнённых, миллионы погибших от голода и холода, доведение страны до крайнего предела ужаса и медленное, как после чёрной оспы, возвращение вспять. Только вот болячки на теле уже никогда не зарастут, навсегда оставшись безобразными рыхлыми отметинами."

"Она оперлась о чугунные перила и посмотрела в свинцово-серую воду с прожилками ряски. От реки тянуло сыростью и холодом.