Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу

В конце концов, они ведь не заплатили, значит… они, может быть, думают, что ты уже умерла».

И отныне мое существование в этом тайнике было подчинено следующему регламенту. Прежде всего я не должна кричать и шуметь. Шеф, или не знаю кто еще, может зайти в дом в любой момент. Главное правило — это соблюдать тишину. У меня была игровая приставка Sega, у меня был мой портфель, вот этим я и могла занимать свое время. Каждый раз, когда он приходил за мной, чтобы отвести наверх, чтобы покормить или для чего «другого» — к несчастью, почти всегда было для «другого», — он говорил за бетонной дверью: «Это я». Если я не слышала его голоса, я не должна была шевелиться или тем более подавать голос. От этого зависела моя безопасность. А возможно, и жизнь. Потому что, как только я выказывала неповиновение, а я постоянно пыталась оттолкнуть его, следовала угроза: «Шеф сделает тебе еще хуже!»

Это «хуже» преследовало меня пыткой, этот шеф мог воспользоваться чем-то другим, помимо своего тела, чтобы обуздать мое. Этот шеф мог меня убить… И этот страх, эта тень смерти поселилась со мной в этом мрачном подземелье и больше меня не покидала. Смерть бежала за мной по пятам. Я постоянно думала, мне оставалось только думать. Я говорила себе: «В этот раз он ушел за своими приятелями, и, когда он вернется, они убьют меня». Если я говорила на что-нибудь «нет», я боялась, что дело кончится тем, что он ударит меня или убьет своими руками. Через какое-то время я увидела, что он не бил меня, а только угрожал, сверкая черными дурными глазами: даже ничего не говоря, я понимала, что по его знаку шеф или его банда займутся мною.

Мое сопротивление не заходило далеко. Временами я смирялась с той мыслью, что он держит меня здесь, пока ему не надоело, но когда-нибудь я осточертею ему со своим отвратительным характером, и он примет наиболее приемлемое для себя решение: избавиться от меня. Эта угроза преследовала меня день и ночь. Каждый раз, когда я жаловалась на родителей, которые «ничего не делают», чтобы вытащить меня отсюда, он отвечал, что я должна быть счастлива, что еще жива. Что я избежала того, что шеф применил бы ко мне свои садистские приспособления, но он никогда не посвящал меня в детали их использования. Это могло быть все, что угодно, от палки до бутылки, включая все самые гнусные средства.

«Ты не соображаешь! Да шефу вообще на тебя плевать! Если он узнает, что ты жива, он такое с тобой сделает, чего с тобой еще никогда не было!»

Но иногда я делала властный вид, хотя и знала, что никогда за мной не будет последнего слова. Порой, когда он заставлял меня что-нибудь делать, я говорила: «Нет, только не это…» Хотя я знала, что через минуту вынуждена буду подчиниться и сделать это.