Мистика

  Я забыла…  не успела,  идиотка проклятая!  Сдыхала потом  от страшного, пожирающего  чувства вины, таскала  склянку эту чертову!

   А тогда до утра почти, до предутреннего  серого неба, до первого света, до петушиного крика...   Дышали, как загнанные лошади, хрипели и стонали, будто сама душа болела – и у него и у меня тоже…

    Отдыхали  урывками, тесно прижавшись  друг к дружке, и слушали дыхание рядом, успокаивая разбушевавшиеся сердца.  Я тогда приходила в себя и вспоминала… что «считай – нет его уже».  И в мгновенном и остром  страхе цеплялась руками, ногами и зубами даже… он глухо стонал, но не упрекал – терпел, только проводил сильно ладонью по моему телу.  Мы опять шевелились, оживали, руки  сами тянулись тронуть, ощутить,  узнать опять,  запомнить…

   Когда уже стало светать, и керосинку мы погасили, он поднял меня на руках и поставил на лавку.   Смотрел в предрассветных сумерках, касался везде руками и  губами, тянул к себе, прижимал, спрашивал, задыхаясь:

-  Чуешь, как  рука легла?  Где каждая ложбиночка,  впадинка твоя, а где  для тебя колом стоит?  Что для меня ты выросла, для меня родилась?  Признавайся, Алена! - радовался, - под мою руку тебя делали?

-  Сильно глянулась  я тебе, Ванечка? –  растроганно шептала я знакомые с детства слова, прижимая к своей груди его мокрую голову:  - Вернешься ко мне, не забудешь?

-  Этим  вечером  и буду.  Тихий угол какой найди… откуда ты родом, скажешь?  Если вдруг сейчас не придется, где искать тебя, если не здесь?  Где  живет твоя родня? - тормошил и допрашивал он меня, а я послушно отвечала:

-  Колотово.  Соловьевы мы, а по матери – Турчиновы.

-  Так вот оно… - легко и весело смеялся он, -  Турчиновы, значит.  Вот в кого ты пошла, смесочка.    Слыхал я,  что нет ласковее к мужу  и краше баб, чем  низовые тумы,  но  это самому нужно...   Дождись меня, Алена.  Будешь ждать?  Больше некому.

-  Ты же обещал вечером быть, - печально кивала я, давясь слезами, а он собирал их губами и опять валил меня на лавку...  сладко давил, навалившись,  рычал по-звериному, брал…

-  Ваня… останься, - безнадежно просила я,  заглядывая в шальные  и дикие, черные, как ночь,  глаза.

-  Сегодня буду…  я ж говорю…, а не придется – потом  найду тебя, обещаю.  Все хорошо будет… теперь точно.  Веришь? –  обещал он,  жадно выцеловывая  мою шею, грудь, живот…

-  Тебе верю, - горько рыдала я, проклиная себя за то, что сделала, и уже тогда понимая, что не нужно было, потому  что не пройдет оно для меня  просто так.  Дура!

-  Ну чего ты ревешь, дурная? -  нечаянно подтверждал он это, целуя уже мое лицо – щеки,  глаза: - Выживу теперь, вернусь, раз уж тебя встретил.  Беречься сильнее стану, есть теперь для кого.