Скажи миру – «нет!»

– Ты поэтому решил вмешаться в это дело? – полюбопытствовал Тезис.

– Поэтому. И еще много почему, долго рассказывать… – Я помедлил и решился: – Видишь ли, Тезис. Я хочу попробовать, знаешь что? Попробовать сражаться за справедливость. Глупо, да?

– Нет. Думаешь, ты один такой? Ничего подобного, так что особо не гордись – ты не первооткрыватель… Правда, знаешь – они все плохо кончают.

– Практически, – честно подумав, ответил Тезис. – Хотя и не стопроцентно… Ты умеешь читать по-немецки?

– Понимаю и то еле-еле, – признался я. Тезис задумался, тряхнул кудрями:

– Давай, – слегка удивленно согласился я.

Грек исчез в темноте. Я откинулся на пахучий вереск и стал просто смотреть в звездное небо. Если честно, я не думал ни о предстоящих боевых действиях, ни о непонятном «подарке» от Тезиса… Думал просто о красивом небе. И, кажется, заснул, потому что Тезис возник из ниоткуда – сидел рядом и слегка потряхивал меня за плечо:

– Да так, отключился. – Я сел, скрестив ноги. – Что ты хотел подарить-то?

– А вот. – Он, не садясь, протянул мне блокнот.

Такими бывают старинные книги – пухлые и в то же время легкие. Наверное, зависит это от качества бумаги, клея, а еще от того, что переплет – из настоящей кожи. Блокнот был именно таким – пухлым и легким, примерно в две мои ладони размером. Кожаная обкладка обложки по краям и на углах отслоилась. Тиснение – похожее на знаменитый скандинавский «звериный» орнамент, – очевидно, когда-то было пробито золотом, но позолота стерлась почти везде, кроме резких углублений. И все-таки я различил на обложке силуэт орла. Примерно так вырезанный, как у нас вырезали разные буквы и символы на обложках «общих» тетрадей при помощи половинок бритвенных лезвий… Кривоклювая птица распростерла крылья, сжимая в когтях обвитую туго сплетенным венком свастику.

– Я нашел его в пещере, когда мы тут обосновывались, – объяснил Тезис. – Он был зарыт в сухой песок и хорошо сохранился…

Я машинально кивнул, открывая легко скрипнувшую, словно на деревянных петлях, обложку. С обратной стороны в нее была врезана необычайно четкая черно-белая фотография: девчонка лет 14–15, красивая, белокурая, одетая в майку, короткую плиссированную юбку, гольфы под колено и легкие туфельки, держала на отлете теннисную ракетку и улыбалась, как всегда улыбаются, позируя для фотоснимков. Фотография была подписана чернилами, от времени порыжевшими, но обретшими неестественную четкость. Однако подпись я так и не разобрал – и дело было даже не в том, что написано по-немецки, просто почерк был очень вычурный, с завитушками и росчерками. Кстати, весь дневник был написан именно таким почерком – а это оказался именно дневник, числа я вполне разбирал, и они относились к 40-му – 48-му годам нашего века.