Тень Миротворца

Снег на улице прекратился, небо очистилось, на станции зажглись газовые фонари, светились несколько окон самого вокзала.

— Надо идти, Гаврила, — прервал мои наблюдения Семён.

— Куда…а-а-а, — я совсем забыл о сегодняшней встрече у водной станции. Со всеми этими заботами. Нда-а…как некстати. И не откажешься.

— Ты никому не сболтнул?

— Хех, позитивненько!

— Ничего, шагай давай. Как придём, станешь у предпоследнего вагона. Крикнешь, если кто появится из офицеров или жандармы.

— «Шухер» или «атас», на твой выбор.

— Ничего, кричи: «Пожар! На станции пожар!» Это больше всего сбивает с толку.

Мы проходили вагон за вагоном. Почти все двери тамбуров были плотно закрыты. Мороз с наступлением ночи крепчал, свежевыпавший снег вкусно похрустывал под ногами. Последние вагоны эшелона были товарными с опломбированными замками и со знакомым клеймом Златоустовской фабрики, отпечатанным чёрной краской рядом с инвентарными номерами.

Сюда свет газовых фонарей уже не доставал, но наступившая ночь была лунной, а отражавший свет снег позволял видеть не только силуэты и контуры предметов.

Нас уже ждали. Вернее, меня. Так как Сёма, как и было договорено, укрылся у предпоследнего вагона.

И ждали не только Фёдор и Глеб, как основные зачинщики, но ещё и трое солдат. Уважают? Вряд ли. Хм, конечно, не как у Владимира Семёновича «их было восемь», но целых пятеро? Неужели решили отмудохать и довести до больнички. Или лишь для страху привели?

Почему-то почти не было страшно. Вернулось ощущение лихости и восторга, как тогда, прошлой ночью во время бега по крышам вагонов с прыжками через отдушины и ледяным ветром в лицо. Я решил не затягивать. Миротворец я там или нет: мало верится в то, что этих ребяток можно уболтать и свести всё к весёлой шутке. По крайней мере, не мне. Да и устал я от сегодняшней кутерьмы.

— Добрейший вечерочек, славяне! Неужто и вправду сподобились побеседовать на сон грядущий? — я в упор посмотрел на чернявого и лысого, намеренно игнорируя остальных. Мне отчётливо было заметно, благодаря сумеречному зрению, что у тех в руках ничего постороннего не было. На всех, кроме Цыгана, были шинели. Фёдор же был одет так же, как и утром. Вот же позёр, любимец пневмококка!

— И тебе не кашлять, мил человек, — выступил раскачивающейся походкой Глеб, не вынимая рук из карманов, — мы уж тут заскучали, думали не придёшь. Да и то, правду сказать, на виду у фараонов лаяться все мастаки, а как до дела, так гузно играет?

Крепыш приблизился на полшага вперёд и резко присел, имитируя правой рукой движение, будто лезет за чем-то за голенище, но тут же выпрямился и медленно провёл ладонью по лысине.

Я продолжал улыбаться.