Мы мирные люди

(Вы расплатились с такси? Можете ехать, голубчик!) Шурочка-то, Шурочка! Прямо вот вижу ее ангельское личико!

Тут Эмилия Карловна, как китайский фокусник, вытащила из рукава голубой с желтым клетчатый платок невероятной величины, по-видимому, рассчитанный на огромнейший нос, поднесла платок к глазам, потом громко высморкалась, потом снова поднесла к глазам. Веревкин стал часто-часто моргать, сделал усилие, и глаза его тоже, кажется, увлажнились.

«Однако, черт возьми, долго мы будем стоять у калитки?» — подумал Веревкин с досадой.

— Ну, не надо, не надо! — Старуха цепко схватила его за плечо и потрясла.

«Трясет, как грушу!» — подумал Веревкин и вместе с тем со стоном прошептал:

— Боже мой, боже мой!

— Крепитесь, Иннокентии Матвеевич. Ей там лучше.

И Эмилия Карловна показала на небо, причем Веревкин подумал:

«Однако, кажется, судя по солнцу, уже обеденное время. Интересно, покормит она меня наконец?».

Но вот Эмилией Карловной овладела жажда деятельности. Она подхватила оба чемодана и ринулась вперед.

— Правее, правее! — командовала она, как капитан, ведущий судно. — Здесь шиповник, не зацепитесь! Сюда! За мной! Третья ступенька совсем гнилая, ступайте сразу на четвертую, я так всегда делаю. Ага, зацепились головой? Я знаДа, что зацепитесь. Это я повесила здесь велосипед. Темно? Ничего, это вам не заграничные гранд-отели. Теперь направо. Небось, не забыли?

И уже в комнате, пахнущей пылью и чем-то кислым, она добавила:

— В ваших апартаментах никто больше не жил, так и пустовали, представьте, даже при немцах.

И заметив взгляд Веревкина, брошенный на многочисленные стеклянные банки и бутыли:

— Я сохраняла здесь маринады. Помните мои маринады?

— Я думаю!

Еще одна торжественная минута. Эмилия Карловна сдернула марлю, отчего пыль еще резче ударила в нос.

— Она вас ждала, Иннокентий Матвеевич!

То была увеличенная фотография женщины с пронзительным взглядом и несколько выпяченной вперед нижней губой, отчего создавалось впечатление, что женщина на что-то обиделась.

«Супруга», — подумал Веревкин и тут же стал умиляться вслуx:

— Надюша! А я так боялся, что портрет может пропасть!

— Все цело, все цело! Могло еще пятьдесят лет пролежать и никуда бы не делось.

Тут Веревкин нашел уместным упомянуть о младшей дочери. (К сожалению, он о ней очень мало знал!)"

"— Вам что-нибудь известно о... Софье? — спросил он сдержанно.

— Я сейчас приготовлю для вас кофе, — уклонилась от ответа Лаубертс. — За кофе сообщу кое-что... важное.

И уже в дверях простонала:

— Очень, очень плохо!

Оставшись один, Андрей Андреевич осмотрел квартиру. Ценных вещей не было, только рухлядь: облезлый комод, заношенное белье, щербатые чашки в посудном шкафу и пустые флаконы из-под духов на столике перед трюмо, засиженным мухами.