Сразу после сотворения мира

– Можно? Люба, ты дома?

В тесных сенях пахло почему-то баней и были навалены и наставлены какие-то вещи. Пучки травы висели на стене, про них Элли сказала, что это полынь, от мух. Плетнев удивился, решил понюхать и своротил какое-то ведро, оно сильно загремело.

– Кто здесь? – послышался встревоженный голос, и распахнулась внутренняя дверь, обитая потрескавшимся дерматином. Из-под черной ткани кое-где торчала желтая вата.

Дверь сильно стукнула Плетнева по спине, он створку придержал и выглянул из-за нее.

– Добрый вечер, Люба.

Она помолчала, произнесла сдержанно:

– Здравствуйте, – и осталась в дверях.

– Мы пришли поговорить, – Элли стянула дождевик и стряхнула с него воду.

– О чем нам говорить? Я ничего не знаю, не видела и не слышала.

– Вот об этом мы и поговорим, – из-за двери сказал Плетнев.

– Неля, ты извини, но я только вошла, у меня дела не сделаны.

Кто такая Неля? – удивился Плетнев. Ах, да! Почему-то они так называют Элли.

Он выбрался из-за дерматина, все-таки понюхал полынь и заявил Любе, что у него разговоров всего на несколько минут, проще переговорить, чем препираться.

– Ну, проходите, – хмуро предложила Люба и пропустила их в тесную, но очень чистую комнату.

Стол был придвинут к окну и весь завален какими-то бумагами и обрывками ткани, а у соседнего окна, также вплотную, стояла разложенная швейная машинка с литым чугунным колесом ножного привода. За распахнутой дверью в маленькую комнату у стен стояли две кровати, разделенные небольшой тумбочкой, над которой висело зеркало. Тумбочка была заставлена баночками и тюбиками, наверное, Люба там прихорашивалась. За занавеской пряталось еще какое-то помещеньице, по всей видимости, кухня.

И это все.

По сравнению с этим домиком хоромы Плетнева выглядели как палаты царские.

– Любочка, ну что ты узнала?

– Ничего я не узнала.

– Как не узнала? Ты же в Тверь ездила!

Люба исподлобья посмотрела на Элли. И Плетнев тоже посмотрел.

В лице у той не было никакого любопытства, только сочувствие. Совершенно искреннее. Совершенно честное.

– Не пустили меня. Сказали, что день выходной, чтоб в понедельник приезжала. Никто ничего мне рассказать не может, а к задержанному тоже нельзя! А я говорю – что же он, до понедельника сидеть будет? А они мне отвечают, он теперь лет десять посидит!"

"Выпалив все это, она как будто отпустила себя, плечи поникли, губы набухли и задрожали. Как бы враз обессилев, она опустилась на стульчик возле швейной машинки, поставила локти на колени и уткнула лицо в ладони.