Мир всем

Она пришла поздно, когда свет уже выключили и комната освещалась колеблющимся пятном керосиновой лампы. В этот раз она не повалилась сразу в койку, а села на своём топчане, свесив голову с седыми прядями волос. Разговор не завязывался, но я не могла молчать.

— Лена, я должна попросить у тебя прощения.

Она подняла голову:

— Разбила банку с капустой?

— Нет. Я не трогала капусту. — Я сжала пальцы в переплёт. — Я сегодня ходила в НКВД."

"— Неужели? — В её голосе звучала бесконечная усталость.

— Мне очень-очень стыдно, Лена. Правда. Но я ведь не знала, что ты героиня, а ты во сне говорила такое… такое…

Я лепетала, как проштрафившийся школьник у доски. Извиняться всегда очень трудно. Мама говорила, что признать свои ошибки может только очень сильный человек, потому что мы любим искать себе оправдания и цепляемся за любую возможность увильнуть от раскаяния.

— Знаешь, — оборвала мои излияний Лена, — на меня многие ходили жаловаться. Поначалу участковый чуть не под забором ночевал, вычислял шпионку, пока я ему документы не показала. Но ты первая, кто честно признался и извинился.

Я подняла на Лену глаза:

— Ты меня прощаешь?

Несколько мгновений её лицо хранило непроницаемое выражение. Я успела уныло подумать, что прощения не последует и наши отношения испорчены навсегда. Лена вздохнула:

— Когда я служила в полевом прачечном отряде, у меня с напарницей Ульяной были очень напряжённые отношения, кстати, по моей вине. Сейчас даже не понимаю, за что я на неё так взъелась? Так что у меня характер тоже не сахар. Но мне нравится, что ты честная.

— Вы с ней так и не помирились? С напарницей?

Лена пожала плечами:

— Помирились. Перед моим уходом мы очень хорошо поговорили и расстались друзьями. Надеюсь, она выжила и проживёт долгую жизнь. Может быть, иногда вспомнит и обо мне. По крайней мере, я про неё вспоминаю. Знаешь, когда мне было совсем худо, я думала не про людей, которые меня воспитали, не про родных, а про Ульянку. Странно, но факт.

Сколько я ни ругала своё любопытство, оно постоянно прорывалось наружу, и его мама назвала бы «нахальством». Знаю, что нельзя попусту выспрашивать и бередить раны, но всё равно выпалила:

— Ты в разведке поседела?

— В гестапо. Когда после бомбёжки лежала в завалах здания. А может поседела, когда меня схватили. Да и какая разница? Мне замуж не выходить.

— Почему?

От моего бестактного вопроса она дернулась как от удара, но всё же ответила:

— Не за кого. Погиб он.

— Понятно. — Чтобы не лезть дальше кирзовыми сапогами в душу, я перевела разговор на себя: — А я служила регулировщицей. Но мы не только на посту стояли, мы и дороги ремонтировали, и мосты строить помогали по мере сил. Нас по всему фронту перебрасывали, так что где только не побывали.