Мир-о-творец

И, едва не потеряв сознания от страха, он ринулся вперед, увлекая за собой войско…

Вот легионная пехота втянулась в поле и пошла вперед. Строго сохраняя равнение.

Следом за ними стали «просачиваться» уланы, рейтары, сипахи и черкесы. Последних, кстати, даже к крещению приводить не требовалось, так как они в то время еще ислам не приняли. И держались византийского обряда.

Но конница Императора не успевала полноценно втянуться. Только обозначила свое присутствие. Как вся лава польско-литовского шляхетского войска налетело на легион.

Ну… как налетела? Попыталось.

Потому что пальба началась знатная. Во фронт и фланги. А в той толчее свой-чужой можно и перепутать. Даже несмотря на уставные опознавательные цвета да знаки. Из-за чего все всадники Андрея не лезли на рожон, накапливая за линией пехоты. Благо, что туда почти не просачивались шляхтичи. Очень уж плотная пальба велась.

Минута."

"И войско Сигизмунда отхлынуло, откатившись. Так и не достигнув успеха. Плотное пехотное построение – крепкий орешек для такой конницы.

Легион вновь продолжил движение вперед. Время от времени останавливаясь и постреливая. Через что выдавливал неприятеля все дальше и дальше.

Наконец, улучшив момент, сам Андрей повел вперед всю конницу. Верхом на своем дестриэ. По правому флангу, где вроде как мелькал король.

За ним следом устремились уланы, опустив свои пики. И остальные.

Командир пехотной баталии это заметил и отдал соответствующие приказы, запретив стрелять на этот фланг. Так что, у Андрея с уланами получилось нормально разогнаться и ударить – в копья. Натиском. Выбив разом около двухсот всадников. С фатальными последствиями практически для каждого. Ведь клееная пика с упора прошивала легкий степной щит и кольчугу с телом словно никакой преграды и не имелось. Словно палкой ткнули в свежее говно…

Раз.

И врубились.

А следом все остальные. Перейдя на белое оружие – тяжелые и длинные военные рапиры. Мало отличимые по своему виду и действию от кирасирских палашей Наполеоновских войн…

Глава 4

1560 год, 26 мая, Лондон

Елизавета после того неприятного разговора с Фрэнсисом Уолсингемом успокоилась. Он демонстративно уступил необходимости и стал предельно услужлив. Ни разу более не пытаясь оспорить ее приказ. Став прекрасным исполнителем ее воли. Когда спрашивали – высказывался, строго по делу. Когда нет – молчал и вежливо улыбался.

Красота.

Да и остальное окружение стало более покладистым, что ли. Во всяком случае, ей так показалось. Например, иной раз Королеве приходилось иметь острые разговоры с фактическим руководителем англиканской церкви. Главой то была она сама. Но теперь он казался смиренным и уступчивым, как и полагается быть настоящему священнику перед лицом особы королевской крови.