Мир Аматорио. Соблазн

До моих ушей доносятся звуки работающих механизмов и ускоряющихся двигателей, а в ноздри ударяет запах, присущий исключительно гоночным машинам. В груди сердце мгновенно ускоряет свой ритм. Твою мать, как мне не хватало всего этого.

— Франция пошла тебе на пользу, — доносится за моей спиной, и я уже знаю обладателя этого голоса. — Десмонд, comment ca va? Bien?[10]

— Toujours[11], — отвечаю я, оборачиваясь.

В мою сторону приближается Лоренс Ларс — крепкий, высокий мужчина на вид того самого неопределенного возраста, когда не знаешь, годится ли он тебе в отцы, либо чувак немного старше тебя, а вчера он просто перебрал с выпивкой.

— Поверить не могу, что ты вернулся, — Лоренс с широкой улыбкой обнимает меня.

— Я тоже, — хлопаю его по спине и с непривычкой смотрю на него снизу вверх, ведь его рост гораздо больше моих шести футов плюс несколько дюймов.

Для многих Лоренс Ларс является кем-то сродни Мессии. Гонщики поклонялись его таланту, потому что в двадцать два года он успел покорить Формулу-1 и с тех пор не допускал проигрышей больше десяти лет. Пока последняя авария не отняла у него периферическое зрение. Грубо говоря, Лоренс стал видеть мир так, будто смотрит в трубу. После этого он был вынужден попрощаться с карьерой гонщика.

Но для меня Лоренс значит гораздо больше, чем звезда гонок. Он — мой лучший друг и наставник. Порой он понимал меня лучше отца. Именно по совету Лоренса я улетел во Францию. Потому что он видел, какие перемены произошли со мной после того, как мамы не стало. А когда пропала Ким — все только усугубилось.

У каждого свой рецепт заглушить в себе боль: алкоголь, наркотики, мнимые развлечения или другие менее безобидные попытки убежать от реальности. Один проклятый год отнял у меня двух близких людей, и я заглушал свою боль тем, на что был способен — высокой скоростью.

Заезды со мной для соперников превратились в игры со смертью. На гонках я действовал нагло — блокировал, подрезал и вышвыривал с трассы. Я шел к победе любыми способами, не важно, насколько «чистыми» они были. Все, что угодно, лишь бы заткнуть свою горечь. И помоги Бог тому, кто рискнул открыть рот и возмутиться моей дерзкой манерой вождения. Это были их последние в тот день слова за исключением хрипов, когда они давились собственной кровью, перед тем как их увозили в госпиталь."

"— Отчаянному сорвиголове не место за рулем на скорости больше ста миль в час. Если ты не приведешь в порядок мозги, то закончишь в могиле или за решеткой, — орал Лоренс на следующее утро после того, как парня, которого я накануне отделал, увезли с травмой шеи. — Тебя больше не допустят к участию в гонках.

— Гонки не ограничиваются пределами Бостона, — процедил я сквозь зубы.

— Действительно, — к моему удивлению согласился Лоренс.