Миллионщик

Позвольте объяснить, опекун категорически не имеет права продать дворянское родовое имение своего подопечного без получения специальной санкции! Это одно из самых строгих и фундаментальных правил российского законодательства! Чтобы это устроить, опекун должен сначала доказать крайнюю и неотвратимую необходимость продажи имения и подать официальное прошение в уездную Дворянскую опеку. Опека по этому обращению должна провести собственное расследование, оценить состояние имения и проверить наличие долгов. Это долгий и тщательный процесс. Если бы уездная опека согласилась с доводами, она передала бы дело на рассмотрение в Губернское правление, возглавляемое губернатором. Но самое главное, — тут в голосе Плевака послышались триумфальные нотки, — для продажи родового, наследственного дворянского имения требуется высочайшее соизволение! Личное разрешение государя императора! Прошение об этом подается через Правительствующий Сенат. А это, скажу я вам, самая сложная, почти непреодолимая инстанция: Сенат всегда очень неохотно давал санкцию на отчуждение дворянских земель!

— Значит… — выдохнул Изя."

"— Значит, купчая, которую вам показали, с высокой вероятностью является подложной, — закончил за меня Плевак. — Грубая, наглая фальшивка, состряпанная в расчете на то, что никто не станет проверять.

— Но Штиглиц ей поверил! — воскликнул я.

— Барон Штиглиц — финансист, а не юрист, — пожал плечами Плевак. — Он видит бумагу с печатями и верит ей. К тому же поместье Левицких — лишь одно из нескольких сотен земельных участков, приобретаемых под строительство дороги. А эти мошенники, выманивая у него деньги, на то и рассчитывали!

— Что же нам теперь делать?

— Действовать. — В глазах Плевака зажегся азартный огонек. — Немедленно. Я сегодня же подготовлю от имени сенатора Глебова, как нового законного опекуна, официальный запрос. Телеграмму во Владимир, в губернское правление и в уездную Дворянскую опеку. С одним-единственным вопросом: давалось ли разрешение на продажу имения Левицких?

— И что это нам даст? — удивленно спросил Изя.

— Мы получим официальный документ, — торжествующим тоном ответил Федор Никифорович. — Бумагу, где будет написано, что никакого разрешения не было и быть не могло. И с этой вот бумагой, господа, мы сможем пойти к кому угодно. И к барону Штиглицу. И в полицию. И в суд. С этой бумагой мы сможем не просто защищаться. Мы сможем нападать.

— Отлично! Немедленно сообщите Глебову наш план, — распорядился я, — но только я бы внес в него еще один пункт…

— Какой же? — насторожился Федор Никифорович.

— Пусть сенатор по мере возможности выяснит, при каких обстоятельствах происходило отчуждение и других родовых имений, по которым проходит железная дорога.