Милаха

Сначала Димка гнал под двести, но минут через пятнадцать, Зойка приказала остановиться. Без объяснений вышла из машины и, добредя до придорожного лесочка, упёрлась согнутыми у лба руками в берёзу. Тут же выскочила и Галина, и водила. Галя сунулась к Зойке, но та ещё издали вскинула ей навстречу руку, приказывая остановиться. Дима, видя такое, тоже застыл.

– Люд, ты как? – с тревогой спросил Лёшка, когда мы остались в салоне одни. – Люд?

Я молчала. Тогда он просто зажал меня в объятиях – не глядя на мои попытки вырваться. Что-то говорил – я не понимала что, но его голос успокаивал. И я перестала рваться, затихла. Даже не замечала что плачу, до тех пор, пока этого не заметил и Лёшка. Зажал моё лицо в ладонях, заставил поднять голову:

– Я за тебя сдохну не глядя, слышишь? Люд… Ты слышишь? – сбросил вдруг голос до шёпота: – Я ж тебя всё равно люблю. Всё равно!

И я вдруг очнулась. Поняла, что рядом – он. И всё это время был. Сразу был, ещё там, в лесу, когда меня едва не посадили на перо или не увезли в подстилки к местным бандюкам.

По его щеке протянулась ссадина с подсохшими кровавыми краями, но он её, кажется, даже не замечал. И я вдруг испугалась. Вот этого всего – того, что он сделал для меня, того, что он сейчас держит моё лицо в руках, и того, что говорит. Забилась, вжимаясь спиной в дверь, нащупывая на ней ручку.

– Лёш, спасибо. Если бы не ты…

– Люд…

– Мне надо выйти, Лёш. Извини. Мне надо к Зойке…

Меня Зойка не отогнала, и я стояла и смотрела, как она плачет. Тихо, без лишних эмоций. Она словно просто разглядывала что-то из-под сложенных рук, а слёзы текли.

– Вот это мандец, да Милусь? – наконец утёрла она лицо рукавом. – Просто мандец. Если бы ты только знала, как я усралась!

Я невольно хихикнула:

– А выглядело всё очень солидно. Я даже подумала, что ты их знаешь?

– Да какой там! Я знаю, да и то так, мельком, Орловского пахана – Мороза. Но тот хорошо знает Панина, поэтому, думала, может, удастся как-то припугнуть этих… Надо было только выбраться. И хер бы с ней с тачкой, всё равно уже к вечеру эта шпана кровью бы за неё харкала… Но я как увидела пушку у твоего виска – сразу представила, что со мной Машков сделает… Мандец. – И она вдруг заржала. – На понт ведь брала, Милусь! Просто на понт! Господии-и-и… Вот, смотри, – вытянула вперёд руку, растопырила мелко дрожащие пальцы. – Нет, ты видишь? До сих пор колбасит!"

"А я смотрела на её лицо – впервые на моей памяти без макияжа: с белёсыми ресницами и бровями, слегка заспанную, какую-то совершенно обыкновенную, и видела, с одной стороны – простую тётку за сорок, а с другой – невероятной внутренней силы женщину. Хваткую, отчаянную. Умную. Да не просто умную – бывалую, опытную. И вот тут не складывалось.