Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)

Вот-вот выпрыгнет, не поймаешь.

Ещё две минуты назад, казалось, жизнь кончена… насовсем. А сейчас сил нет сколько её во мне, этой самой жизни.

Настоящей, неподдельной.

Моей.

Нашей.

Пришёл… Через окно забрался. Ничего его не остановило. Ни дверь запертая, ни сигнализация, ни Демидов.

Сглатываю истеричный ком в горле. Хочет плакать и одновременно смеяться.

Вот так.

— Дурак, — улыбаюсь, усаживаясь на кровать. — Я даже не знаю, что это такое, — признаюсь тихо.

— Загугли, мой юный торчок! — отвечает Мирон уже сдержаннее.

— Папа забрал телефон. Как-нибудь загуглю.

Украдкой поглядываю на высокую фигуру.

Мир качает головой, одним движением скидывает мокрую куртку на пол и приглушённо стонет, когда встаёт спиной к зеркалу.

Закинув руку назад, задирает чёрную футболку. А затем спускает широкую резинку от спортивных штанов.

— Боже, — вскрикиваю… от ужаса.

Кожа на левом боку красная, местами с синевой. Стараюсь не рассматривать всё остальное. Вздымающуюся мужскую грудь, твёрдый пресс, тонкую полоску волос, уходящую под резинку и то, что ниже.

Эмоций оттого, что он здесь так много… я всё ещё в шоке."

"— Жёстко приземлился в первый раз, — объясняет Мирон, глядя на меня через отражение. — Прямо на чёртову каменную клумбу. Какой идиот поставил её под твоим окном?

— Юра, наверное, — сдаю дедулю с потрохами.

— Ю-ра, — передразнивает меня. — Он всегда меня недолюбливал, — вздыхает тяжело.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — мотаю головой.

Как?

Как Громова можно недолюбливать?

Все слова великого русского языка, обращённые к нему, в моей голове исключительно с приставкой «пере». Мне хочется перехватить руками узкую талию, чтобы переобнимать и перецеловать его губы… До одури хочется.

— Тебе надо приложить лёд или что-то холодное? — вздыхая предлагаю.

— Спасибо, — мельком задевает взглядом мои ноги, и я тут же прячу их под одеяло. — Холодного мне только что хватило. Лишь бы рёбра не сломал.

— Ох, — зажимаю рот ладонью от ужаса. — Не пугай меня, пожалуйста.

Мирон игнорирует мою реакцию.

Усаживается верхом на стул и складывает локти на высокую спинку. Внимательно смотрит на меня так, что приходится отвести глаза первой.

— Накосячила? — спрашивает, приподнимая брови.

— Если бы…

— Как эта херня оказалась в твоих анализах?

— Не знаю, — пожимаю плечами и натыкаюсь на строгий взгляд.

Вдруг становится неуютно.

Атмосфера в комнате меняется с дружественно-тревожной до пожароопасной.

— А что ты вообще знаешь? — спрашивает Мирон дерзко.

Прозрачные глаза темнеют от злости настолько, что я судорожно тереблю одеяло пальцами.