Миф. Греческие мифы в пересказе

Груди словно бы тихонько вздымались, а нагота добавляла обворожительности тому, как рука ее прикасалась к горлу — в жесте трогательной застенчивой тревоги.

Пигмалион обошел ее, чтобы осмотреть восхитительную щедрость изгибов ее ягодиц и великолепную полноту бедер. Осмелится ли он налагать руки на эту плоть? Потянулся — бережно, чтобы не поранить. Но пальцы столкнулись с холодным мрамором. Твердым, неподатливым мрамором. На глаз и до самой своей глубины Галатея казалась проворной, теплой и живой, но ласкавшим ее рукам Пигмалиона, его любящей щеке, прижатой к ее боку, она оставалась холодной, как смерть.

Он одновременно ощущал себя больным и заряженным жизнью до краев. Он скакал. Кричал в голос. Стонал. Смеялся. Пел. Клял. Выказывал все буйство, безумие, ярость, восторг и отчаяние бурно и устрашающе влюбленного юноши.

Наконец он бросился к Галатее, обхватил ее руками и ногами, терся о нее носом, целовал, тискал и мял ее, пока все внутри у него не полыхнуло пожаром.

Безумие, поглотившее его душу, после первого припадка не успокоилось. Он посвятил себя Галатее со всем пылом и внимательной нежностью истинного влюбленного. Он придумывал ей нежные прозвища. Ходил на рынок и там покупал ей платья, венки и милые безделушки. Украшал ее руки браслетами и кольцами, шею ожерельями и подвесками из яшмы и жемчуга. Приобрел ложе и отделал его шелками тирского пурпура. Укладывал ее и пел ей баллады. Как почти из всех великих художников в визуальных искусствах, музыкант из него вышел неумелый, а поэт — жалкий.

Его любовь была страстной и щедрой, но — если не считать его горячечного воображения в самых оптимистических случаях, — совершенно безответной. Ухаживание получалось односторонним, и в глубине своего разрывавшегося сердца он это понимал.

Пришло время праздника Афродиты. Пигмалион на прощание поцеловал холодную, но прекрасную Галатею и вышел из дома. Весь Кипр и тысячи гостей с континента собрались в Амафунте на ежегодные торжества. Просторную площадь перед храмом заполонили паломники, пришедшие помолиться богине любви и красоты об успехах в сердечных делах. В жертву принесли увешанных гирляндами телок, воздух густел от ладана, а все колонны в храме увили цветами. Молитвы возносились наперебой, скороговоркой, громко:

— Пусть у меня лучше получается.

— Забери у меня эти чувства.

— Пусть Менандр в меня влюбится.

— Пусть Ксантиппа перестанет мне изменять.

Просительные вопли и стоны гудели в воздухе.

Пигмалион слепо протолкался между продавцами и просителями. Добрался до ворот храма, подкупил охрану, улестил жриц и наконец оказался во внутреннем чертоге, где перед статуей Афродиты дозволялось молиться только богатейшим и влиятельнейшим гражданам. Пигмалион пал перед ней на колени.