Миф. Греческие мифы в пересказе

Да и шея не такая стройная, не такая гладкая и неотразимо…

Берясь за долото, Пигмалион пробежался взором художника по своей работе и понял, что несколькими безжалостными прицельными ударами он запросто вернется на нужный курс и не испортит впустую ценный кусок мрамора, на который потратил доходы целого месяца.

Похоже, какой-то странный бессознательный порыв.

Или, может, несварение.

Ну-ка, отойдем и глянем еще разок…

Вовсе не спас он работу, не вернул лицу скульптуры военачальника мужественный воинственный вид — он ухитрился лишь усилить мягкую женственность этих черт, изящество, чувственность и — так ее растак — обольстительность.

У него открылась горячка. Глубоко внутри он понимал, что военачальника он уже не спасает. Пигмалион взял на себя задачу довести охватившее его безумие до конца.

Безумие это было, само собой, проделкой Афродиты. Ей не нравилось, что один из красивейших и способных молодых людей у нее на острове решил отвернуться от любви. К тому же его прибрежная обитель располагалась как раз в том самом месте, где Афродита сошла на берег после рождения в волнах, — и, рассудила она, это место обязано источать любвеобильность с особой силой. Любовь и красота, как многие из нас обнаруживают в течение жизни, — безжалостны, бестрепетны и беспардонны.

И вот наконец, когда розовый румянец Эос и перламутровая вспышка света на востоке возвестили о начале пятого дня непрерывной работы, Пигмалион отступил с чудесным знанием, какое доступно лишь истинным художникам: да, наконец-то работа неизъяснимо завершена.

Он едва осмеливался поднять взгляд. До сих пор он трудился вблизи от камня, работал над нюансами — очертания фигуры существовали в некоем темном недосягаемом углу его ума. Впервые мог он теперь осмотреть все целиком. Пигмалион глубоко вздохнул и глянул.

Потрясенно вскрикнув, выронил резец.

Сердце у скульптора колотилось, зрачки расширились, дыхание участилось, а самая суть его существа встрепенулась мощно и тревожно. Счастье и боль — одновременно. Любовь.

Выражение лица и поза девушки — которую следовало назвать Галатеей, понял он, поскольку ее мраморная неотразимость была белой, как молоко, — запечатлели утонченную нерешительность между пробуждением и изумлением. Она, казалось, слегка удивлялась, будто затаила дыхание. При виде чего? Красоты мира? Обаяния молодого художника, жадно пожиравшего ее глазами? Ее черты были пропорциональны и безупречны, но так бывает у многих девушек. Имелось в ней нечто большее, чем обыденная привлекательность. Внутренняя красота души струилась из глубины ее. Силуэт был стремительно, сражающе, сумасводяще сглаженным, смягченным, соблазнительным.