Три метра над небом. Трижды ты

Не могу в это поверить. Я думал, что, в конце концов, не произнесу ни одного из всех этих слов, не выберу ни одного из них, чтобы по-прежнему жить нашей любовью. В конце концов, я бы согласился остаться половинчатым, но совершенно, полностью, счастливым. Но вместо меня это сказала она, она сорвала слова с моих губ, оказалась смелее меня. А потом, войдя в комнату, я нахожу на кровати сюрприз. Это альбом, точь-в-точь такой же, как тот, какой она велела доставить мне в офис, с запиской. «Я думала продолжать… Жаль». Я его открываю и немею. Там другие фотографии, снятые тайком, – снимки тех многочисленных мгновений, которые мы провели вместе, я и она, я и Массимо, мы втроем. В парке, на велосипеде; в те дни, когда я ходил с ней забирать его из школы. Все эти распечатанные со смартфона фотографии рассказывают о прекраснейших мгновениях, прожитых нами за эти месяцы. И прямо тут, почти для того, чтобы призвать меня к порядку, чтобы напомнить мне о взятых на себя обязательствах, звонит мобильник. Это Джин.

– Что делаешь, любимый? Сегодня вечером ты вернешься к ужину или нет?

– Да, скоро я буду дома.

– А ты знаешь, что сегодня Аврора все время смеялась? Ты даже не представляешь, какая она красивая. Спасибо за подарок, который ты мне сделал, любимый.

– Да, я счастлив. Жду не дождусь, когда вас увижу.

Я заканчиваю разговор, кладу новый альбом рядом с другим и закрываю дверь квартиры в мансарде на улице Борго Пио. Когда делаешь выбор, то самое ужасное – это то, что происходит потом, когда думаешь, что ты во всем ошибся.

129

Каждое мгновение следующих дней я занимаюсь тем, что пытаюсь заставить себя отвлечься. Я возвращаюсь в тренажерный зал, молча тренируюсь, немного бегаю на беговой дорожке, чтобы восстановить дыхание. Рассеянно смотрю, что происходит в зале вокруг меня. Несколько женщин всех возрастов пытаются выдерживать ритм, который им задает веселая женщина-тренер. Кому-то удается, кому-то – чуть меньше, но в каждой из них я пытаюсь увидеть Баби. Стрижка, улыбка, кожа, сережки, рука, рот, разрез глаз, подбородок… В них я отчаянно, как маньяк, как извращенец, окаянное чудовище Франкенштейна, ищу что-то от нее, что бы могло меня успокоить. Но нет ничего, что бы меня умиротворило. Мне нужно снова начать приводить в порядок сознание; я не должен возвращаться к этой мысли, к этому прекрасному, постоянному наваждению. И, в довершение ко всему, из колонок тренажерного зала, передающих музыку радиостанции «Радиопередачи Ломбардии», предательски звучит песня Баттисти: «Без тебя, уже без корней, сколько дней впереди, и все их придется провести…» Я улыбаюсь, но я просто разбит.