Месть валькирий

Если бы опытного суккуба – а кто больше в мире мрака понимает в любви? – спросили бы, что он думает о Нате, суккуб ответил бы: «Она полна таинственности, как усмешка русалки-фараонки в тот последний миг, когда та утаскивает жертву в омут» И это высший комплимент, на который суккуб способен.

Недавно Ната одним движением бровей добилась того, что водитель автомобиля, гневно сигналившего им, чтобы они убрались с пешеходного перехода, въехал в столб. Ната была не одна. С ней рядом находились Дафна и Улита. Они искали индийский магазин, чтобы купить аромалампы. Кроме того, Улите нужен был пышный рыжий парик с буклями, чтобы приклеить его к прилизанной макушке Тухломона. Зачем? А просто так!

– Надо же! Потерять от любви голову, и так быстро! – поразилась Даф, когда из машины выскочил ошеломленный молодой водитель.

– Да ему и терять-то было нечего! Натуральный джинн Чебурек Чурекович... – ревниво и со знанием дела сказала Улита. Как известно, до знакомства с Эссиорхом она была совсем не прочь закатиться в ночной клуб со смуглым курьером из Тартара.

Однако далеко не всегда Ната могла похвалиться победами. Однажды она накатила на Чимоданова и, видя, что ее магия не действует, раскричалась на него.

– Ты на меня собак не спускай. Мне начхать! – сквозь зубы сказал Чимоданов, занятый составлением какого-то мудреного перечня.

– А мне начхать, что тебе начхать, – немедленно отозвалась Ната.

– А мне начхать, что тебе начхать, что мне наехать! – отрубил Петруччо.

На этом дискуссия завершилась, и попытки дальнейших наездов тоже.

Другое дело Мошкин. Он влюбился в Нату сам по себе, безо всякого влияния ее магии, с которой, возможно, и сумел бы справиться. Вот и сейчас, увидев Вихрову, Мошкин разжал пальцы и выронил чашку.

– Привет! – сказал он.

Ната, для которой этот мошкинский привет был третьим за день, улыбнулась вежливо и ускользающе. Евгеша, видимо, хотел сказать еще что-то, но все его гениальные идеи успели иссякнуть. Зато в памяти, которая, как всякая память, грешила просроченными ассоциациями, внезапно всплыло начало старой поэмы.

– Понеже ли ны бяшете? – спросил Мошкин.

– Да ничего. Бяшу себе помаленьку, – отвечала Ната.

К Мошкину она относилась неплохо. Ей льстило, что она ему нравится – да и какая девушка не заметит влюбленности! – но все же Евгеша был для нее слишком самобытен. К тому же, как многие талантливые люди, он социально поздно созревал.

«Да ну, тормоз какой-то! Он так мнется, так медленно говорит! У него от одного слова до другого на троллейбусе пятнадцать минут ехать», – в очередной раз подумала Ната и, забыв о Евгеше, стала испытывать на Мефе свой коронный взгляд, который Улита называла «Умереть и не встать».

Однако Меф не влюбился, не утратил аппетита и не умер.