Месть валькирий

Ощущалось, что при определенных обстоятельствах он вполне способен на самопожертвование, в отличие, скажем, от Чимоданова, который скорее пожертвует всеми упомянутыми в телефонном справочнике, чем своим мизинцем.

В комнате Мошкина что-то упало. Затем дверь открылась и появился он сам, уныло созерцающий нечто, похожее на половинку баранки.

– Чашка? – поинтересовался Меф, невольно вспоминая другие чашки и при других обстоятельствах.

– Ручка от чашки... Она была треснутая. Я налил кипяток и... Можно, я дальше не буду рассказывать? – сказал Мошкин грустно.

Перед чашками он был в неоплатном долгу. Ни одна не жила у него больше трех дней. Меньше, чем солдат во время фронтового наступления.

– Хотя бы не ошпарился? – спросил Меф.

Вопрос был чисто риторический. Евгеша успел бы трижды остудить кипяток прежде, чем он коснулся бы его ног.

– Нет. Но кусок льда упал мне на ступню, точно на ноготь мизинца... – сказал Мошкин еще печальнее.

– Слушай, – начал Меф. – Ты же повелеваешь водой? Что мешает тебя сделать чашку изо льда, внутри которой будет горячий чай? Ведь ничего, согласись? Если чашка будет подтаивать, ты ей это запретишь. Ну как?

Мошкин задумался.

– Я бы мог, наверное, даже устроить так, что она повисла бы в воздухе. И ложку бы отлил изо льда, – сказал он неуверенно.

Услышав в гостиной голоса, из комнаты вышла Ната. В правой руке она держала зеркало. В левой…м-м-м... еще одно зеркало. Это выглядело смешно, хотя дело было совсем не в самолюбовании. Так, с двумя зеркалами, Арей учил ее отрабатывать магическое парирование."

"Глядя в зеркала, Ната сосредоточивалась, и лицо ее начинало атакующую пляску. Отражаясь в двух стеклах сразу, атака удваивалась и обрушивалась на саму Нату, не оставляя ей выбора – или отразить ее, или умереть от любви к самой себе, как некогда это произошло с магом Нарциссом во время тренировки у ручья. Случай, кстати, хрестоматийный, хотя впоследствии и превратно истолкованный.

Ната, однако, в отличие от бедного Нарцисса, была способной ученицей и, не боясь собственных чар, с ненасытной жадностью познания совершенствовала мастерство. И мастерство это было так велико, что, красиво или некрасиво ее лицо, не имело уже ни малейшего значения. Переходный возраст, не пощадивший десятки самых кукольных девичьих лиц, не пощадил и ее лица. Странное, асимметричное, немного вытянутое вперед, как у умной обезьянки, оно привлекало главным образом своей необычностью. Но это если судить о лице в застывшей неподвижности – такой, каким оно бывает во сне или на фото для паспорта.

Однако едва Ната начинала улыбаться, двигаться, говорить, лицо ее менялось, и тогда ни один самый суровый критик не сумел бы найти и малейшего недостатка. Это была насмешка над красотой, но насмешка, превосходящая красоту.