Мертвый сезон

Может быть, что-то осталось неясным? Может, возникли дополнительные вопросы?

– Да, – отчетливо, как удар камнем о камень, прозвучало в наступившей тишине.

Павел Кондратьевич не успел заметить, кто это сказал. Голос был мужской; впрочем, это уже не имело значения – Чумаков знал, что ему все равно не отвертеться.

– Пожалуйста, – сказал он, – прошу вас. Кто первый?

Поднялся лес рук. "Мать вашу, – подумал Павел Кондратьевич. – Не терпится вам, сволочам".

Он обвел взглядом ряды возбужденных лиц. Те, кто постарше, держались солидно, с достоинством, а молодые прямо из кожи вон лезли, стремясь первыми поставить представителя власти в неловкое положение. Взгляд Чумакова автоматически выделял из этого стада знакомые лица, и в памяти сами собой всплывали фамилии. Особенно долго – почти целую секунду – мэр разглядывал журналиста по фамилии Оловянников, щуплого, сутулого, востроносого типа с редкими русыми волосами и в очках с мощными, как у бинокля, линзами. На встречу с главой городской администрации этот вахлак заявился в растянутом свитере и в джинсах, и уже одно это могло настроить против него взыскательного в подобных вопросах Павла Кондратьевича. Но мэр не любил Оловянникова вовсе не из-за его манеры одеваться, а из-за того, что тот слишком много себе позволял. Писал он всегда с какой-то иронией, с каким-то легко ощутимым подтекстом, как будто знал что-то такое, чего все остальные и представить себе не могли. А пуще всего раздражало в нем Павла Кондратьевича то, что Оловянников действительно много знал и на самом-то деле никогда не держал информацию про запас – вываливал все как есть с непременными ехидными комментариями. Его, дьявола очкастого, даже в продажности не получалось обвинить: денег ему никто не предлагал по той простой причине, что писать заказные статьи Оловянников не умел. Было дело, пытались некоторые, но после горько об этом жалели, потому что этот дурак всегда стремился раскопать любую тему до самого донышка, а потом все, что раскопал, опять же, свободно вываливал на газетную страницу; нате, ешьте! Вы разве не этого хотели? Как же так, ведь тут же ни слова неправды! И не понять было, нарочно он это делает или просто таким уродился...

Оловянников тоже держал руку поднятой, прося слова, но Павел Кондратьевич слова ему не дал: перетопчется. Он отыскал глазами Марину Воловик, главного редактора довольно респектабельной частной газеты, которая стояла на центристских позициях: то осторожно хвалила власть, то так же осторожно критиковала за мелкие упущения в работе. Работа самой Марины Воловик Павла Кондратьевича вполне устраивала: она понимала, когда можно говорить, а когда лучше помолчать в тряпочку – в интересах дела, разумеется.