Мертвопись

Кстати, Лева, обрати внимание, сколько здесь деревьев, закрученных штопором!

Здесь и в самом деле немалая часть деревьев росла не ровно вверх, как и полагается нормальному дереву, а с какими-то необычными загогулинами. Одни деревья, как и отметил Стас, закручивались штопором, другие росли зигзагом, третьи переплетались меж собой, образуя причудливые композиции. Причем по мере спуска с холма аномальных деревьев становилось все больше, а хвойная растительность постепенно менялась на лиственную – на осины и березы.

Опера максимально ускорили шаг и теперь спускались с холма чуть ли не бегом. Менее чем через четверть часа они вышли на просторную поляну, окруженную со всех сторон березами и осинами все таких же причудливых форм. В центре поляны на площадке, вымощенной плоскими валунами, которые были уложены спиралью, темнело большое кострище. В двух шагах от кострища высилось замысловатое сооружение из обработанных топором древесных стволов, скорее всего молодого дуба. Тринадцать стволов выше человеческого роста стояли кругом, с наклоном наружу и против хода часовой стрелки. Эдакая закрученная деревянная воронка. На стволах, видимо стамеской, были вырезаны какие-то знаки наподобие рунических.

– Прямо капище какое-то… – разглядывая сооружение и руны, хохотнул Крячко.

– А вон, похоже, землянка Тумирея! – указал Лев на прямоугольный ход, ведущий под землю на противоположном краю поляны.

– Ага! Точно! – обрадовался Стас. – Землянка! Ну что, заглянем к этому отшельнику?

Они подошли к ведущим вниз, вырытым в земле пологим ступенькам, которые были облицованы грубовато обтесанным, уже истертым множеством ног деревом. Ступеньки вели к дощатой двери, встроенной в раму из толстого бруса, обрамлявшую вход в землянку. Спустившись вниз, Гуров, как вежливый человек, занес руку, чтобы постучать в дверь, но в этот момент изнутри донесся хрипловатый протяжный стон. Было ощущение, что там, в землянке, кого-то душили или мучили. Лев толкнул дверь рукой, но она не поддалась.

– Лева, посторонись! – Крячко поднялся на несколько ступенек вверх и, коротко разбежавшись, словно живой таран, ударил в дверь плечом. С лязгом и треском полотно двери распахнулось внутрь, и опера увидели перед собой просторное помещение в рост человека, освещенное лишь парой стеариновых свечей, стоящих на грубо сколоченном столе. В этом полумраке они успели разглядеть слева от входа что-то наподобие нар, застеленных матрацем, на которых бился и корчился какой-то очень худой человек в белом балахоне, с бородой. Над ним склонился другой, протягивая руки к его шее.