Назови меня своей

— Дальше, Лёля, — произнёс старший вампир глубоким, чуть хриплым голосом, от которого подгибались колени и в голове воцарялся сплошной туман.

Ох. Дальше. Почему-то я была уверена, что под штанами у лорда Мартина белья нет… Попытки убедить себя, что стесняться уже давно поздно, и всё, что под ними, я не раз чувствовала внутри, не помогли. Всё-таки, предметно, так сказать, именно эту часть тела не довелось рассматривать. И что-то подсказывало, сейчас мне предоставят такую возможность, несмотря на полумрак, света вполне хватало, чтобы я видела всё, что надо. Мои пальцы на удивление легко справились с застёжкой на его штанах, и осталось только покрепче ухватиться и стащить их… Меня бросило в жар, едва я взялась за пояс, и всё-таки зажмурилась, опустив голову — может, Мартин не заметит, что я не смотрю?.. Начала медленно приседать, не выпуская из рук одежду, стараясь не думать о том, что находится совсем близко от меня, потому что потихоньку любопытство пересиливало замешательство, и всё сильнее хотелось открыть глаза… Я спустила штаны старшего носфайи до самого низа и выпрямилась, поспешно подняв голову и посмотрев в лицо Мартину. Он же, скрестив руки на груди, лишь усмехнулся, смерив меня оценивающим взглядом, а потом ухватил пальцами за подбородок, чуть наклонившись.

— Лёля, Лёля, до сих пор стесняемся смотреть на мой член? — мягко произнёс он, а мне показалось, лицо сейчас сгорит до костей. Усмешка Мартина стала шире, а глаза вспыхнули рубиновым огнём. — Прикоснись к нему, — тихо, требовательно добавил вампир.

Приказ, ослушаться которого невозможно. Мне придётся это сделать. Не сводя с него глаз, я медленно подняла ладонь, дотронулась до обнажённой груди Мартина, и подушечки словно закололи сотни иголочек, а дыхание на мгновение пресеклось от жаркого волнения. Я сглотнула, а потом так же медленно повела пальцами вниз, ощущая каждую мышцу, чувствуя, какая непривычно тёплая кожа у вампира. Меня охватила дрожь, отдававшаяся в каждом нерве, казалось, я погружаюсь в расплавленный сироп, заполняющий тело до самой последней клеточки, и с каждым сантиметром, на который опускались мои пальцы, чудилось, что Мартин становится всё горячее. Мой обострённый слух улавливал его тяжёлое дыхание, но он не останавливал, лишь гипнотизировал расплавленным золотом своих глаз, в глубине которых мерцал багровый огонёк. Тишина в комнате стала густой, плотной, такой, что её можно было резать ножом на тонкие пласты.

А мои пальцы спускались всё ниже, миновали впадинку пупка и коснулись жёсткой дорожки, убегавшей вниз. На мгновение рука дрогнула, я замерла, но глаза Мартина предупреждающе прищурились, и пришлось преодолеть вспыхнувшее замешательство.