Шипучка. Ты уже часть меня

Но перед этим мама успевает обвинить меня в непростительной худобе и бледности и тут же направляется на кухню с явным желанием исправить ситуацию за сегодняшний вечер кардинально. Бедный мой животик сегодня. Это будет настоящая гастрономическая атака.

Если честно, собираюсь просто поваляться немного, но сон приходит внезапно, сморив меня уже через пять минут, а просыпаюсь от сообщений, разрывающих мобильник. Мила и Арсений… Переживалкины, блин. Потеряли меня и оба сразу разнервничались. Они даже не догадываются, наверное, насколько похожи в своем поведении. Мила зря волнуется, потому что Сеня со своей опекой почти точная ее копия.

Успокоив обоих, оглядываю свою старенькую комнатку, хранящую столько воспоминаний и частичек моего детства, что трудно представить. Ностальгия мечется в груди, вызывая сладко-горькую улыбку. Пробковая доска усыпана фотографиями и картинками, рядом висят грамоты в рамках, на полке с девчачьими романами и мягкими игрушками затерялась пара кубков. Делаю глубокий вдох и улыбаюсь, чувствуя запах костра, прокравшийся из открытого окна. Надеюсь, папа не забыл, что я люблю больше всего.

Нет, не забыл… Уже через полчаса я сижу, откинувшись на спинку садового пластмассового стула, и держу руки ладонями вверх, поставив локти на край стола. Медитирую, блин, и уговариваю желудок переварить почти десяток куриных крылышек, недавно снятых с огня и беспощадно слопанных мной. И это не все, мама тоже постаралась на славу и, пока «прынцесса» спала, испекла пирог с капустой и сделала мои любимые творожные пончики-шарики. Ну а теперь она с особым рвением пытается запихнуть в меня все и желательно до последней крошки, не понимая, что это просто физически невозможно, даже при всем желании.

Люблю наши семейные ужины на улице. Сколько себя помню, после благословения погоды, наш обеденный стол перекочевал в сад, а теперь в беседку, построенную отцом, и оставался там до первых заморозков. Поближе к природе, так сказать. Ветер приятно гладит кожу и играет с зелеными ветвями большого ореха, что растет рядом. Мама, оставив попытки накормить меня до отвала, после упоминания о тошноте, щебечет что-то про петунью и разросшийся папоротник, которой они привезли из горного леса, а папа молча сверлит меня взглядом. Видимо, мама запретила ему ругать меня, а ничего другого сказать он не может.

– Па-а-ап, – тяну я, хватая салфетку. – Я разрешаю, можешь поругаться на меня, только хватит так угрожающе молчать.

– Ника, – со вздохом начинает отец, и мамина рука тут же ложится на его плечо. – Успокойся, Люсь. Я не собираюсь отчитывать ее. Она уже не маленькая и сама все прекрасно понимает.

Киваю несколько раз. Конечно, понимаю. Нужно было быть осторожнее, умнее.