Хозяйка Мельцер-хауса

Еще одна схватка…

Повитуха появилась только час спустя и сразу начала страшно ругаться, что роженица не в постели, как это полагалось, а на кушетке – где это видано?

– Прекратите брюзжать, делайте свое дело, – отругала ее Элизабет.

Мари пришлось разнять их, иначе бы они вцепились друг другу в волосы, поскольку повитуха, эта оторва, не привыкла, чтобы ей возражали. Потом, когда ребенок уже родился, Элизабет сама подошла к повитухе и без каких-либо проблем с ней общалась.

– Сильный и здоровый, – сказала повитуха, держа за ножки вниз головой красное как рак кричащее создание.

– Купать осторожно, чтобы ничего не попало в рот и нос. Принесите еще полотенец. И газет. Послед…

Как умело и ловко эта женщина проделывала все эти непостижимые дела. Ранее, задрав юбку на животе Китти, она сняла с нее нижнее белье и умелыми руками ощупала живот. Она погрузила руку внутрь, нащупала головку ребенка и ловкими пальцами помогла маленькому созданию выбраться из его темного заточения. Делала она это совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Элизабет стояла рядом, зачарованная и в то же время растерянная, и незамедлительно выполняла все указания.

Она искупала младенца в ванночке, которую поставили специально для этого, и ощутила в своих руках новую жизнь. Как эта новая жизнь барахталась и боролась, как она старалась освоить это новое существование – в одиночку, лишившись тепла и защиты материнского чрева. Мари давно ушла домой, она нужна была своим собственным детям, зато пришла Алисия, чтобы помочь Китти.

– Девочка, – нежно произнесла Алисия. – У тебя дочь, Китти!

Китти лежала на кушетке Рекамье, порозовевшая и веселая, исполненная гордости и восторга от того, что справилась.

– Что? Девочка? – воскликнула она. – Засунь ее назад. Я же хотела мальчика!

Сильный пинок в правую голень вырвал Гумберта из мягкой темноты глубокого сна. Он застонал от боли, подтянул ногу, обхватил обеими руками икру и, жмурясь, вгляделся в сияющий свет. Кто-то распахнул дверь чердака. Утреннее солнце бросало яркие косые лучи на сваленный инвентарь, осветив, к сожалению, и то место, где он ночевал.

Он ничего не понял из того, что пробормотал мужчина. Он мог только различить очертания его фигуры, стоящей против яркого утреннего солнца. На нем были широкое короткое пальто и шапка, шел он, сгорбившись, и ноги у него были кривыми. Может быть, этот старик был садовником или просто батраком, работающим здесь, в парке.

Гумберт сел и только в следующий момент вспомнил, что на нем были женская юбка и чепец. Старик принял его, верно, за девушку. Возможно, за бродяжку. Кажется, он что-то сказал про бродяжку?

– Нет… нет, – он пригладил задравшуюся шерстяную юбку, надетую поверх длинных женских панталон. – Я не бродяга. Работа.