Хозяйка Мельцер-хауса

Слышать его голос было приятно, даже несмотря на то, что смысл его речи казался Гумберту совсем чуждым. Собрания. Решения большинства. Народная воля. Законодательство. Восторженная речь Винклера распугала все воображаемые самолеты и снаряды, больше не было взрывов, и океан перестал шуметь. Когда они добрались до Якоберштрассе, откуда уже можно было видеть ворота, Гумберт почувствовал себя, несмотря на страшную усталость, совершенно нормально.

– Я очень горжусь этим… это большая ответственность, которой я очень дорожу.

Насколько понял Гумберт, Себастьян Винклер был членом того «Совета рабочих, крестьян и солдат», который отныне будет иметь решающее значение для судьбы «Баварской республики». Он почти проникся почтением к этому человеку, внешне казавшемуся таким простым и скромным.

– Мир изменится, Гумберт, – сказал Винклер, прощаясь с ним, и его глаза сияли. – Императоры и короли уже отыграли. Народ возьмет власть в свои руки. Все люди будут равны – не будет ни господ, ни слуг, капитал и средства производства будут распределены поровну, никто не будет голодать, но и утопать в роскоши никто не будет…

Это звучало очень смело, и если честно, Гумберту совсем не понравилась эта идея. Ему было жаль старого короля Людвига, и кайзера Вильгельма он бы тоже вернул, но высказать это он побоялся.

– Ни господ, ни слуг? – неуверенно переспросил он.

Себастьян Винклер усмехнулся и сказал, что это видение будущего. Словно факел, который ты несешь перед собой. Какая-то надежда…

– На самом деле ваша профессия – вымирающее ремесло. – Он улыбнулся и протянул Гумберту на прощание руку.

Ночью шел сильный дождь, так что сейчас приходилось идти узкими тропинками между могилами, утопая в грязи. Утреннее солнце лишь на мгновение выглянуло из-за темных туч, и на группку посетителей кладбища снова обрушился ливень. Все раскрыли зонты, надвинули на лоб шляпы, подняли воротники пальто.

– Ненавижу кладбища, – нахмурилась Китти. – Особенно ходить на них так рано утром.

– Могу я взять вас под руку? – спросил Эрнст фон Клипштайн, всегда готовый прийти на помощь друг семьи.

– Спасибо, Клиппи. Мои туфли все равно испорчены. Может быть, вы поможете Мари – она хотела купить цветы.

– Я не осуждаю его, – сказал преподобный отец Лейтвин. – Но у церкви свои законы, которых я должен придерживаться. Даже если мне от этого очень тяжело на сердце…

Гроб опустили в землю рано утром, в укромном уголке кладбища Херманфридхоф, там, где хоронили бедняков и самоубийц. Церковь и тут пошла навстречу – в другие времена тех, кто заканчивал жизнь самоубийством, хоронили за городскими воротами.