Король медвежатников

Вот сейчас он возьмет свой меч и обретет спокойствие. На столе стояло четыре глиняных кувшина, следует начать именно с них. Епископ Марк весело улыбнулся, представив, как черепки разлетятся в разные стороны.

Епископ потянулся к рукояти и вдруг увидел, что лезвие оплела огромная темно-зеленая кобра. Приподняв плоскую голову, она неподвижным взглядом смотрела прямо на него. Вот кому не грозит преисподняя, хотя бы потому, что змеи никогда не умирают и становятся молодыми всякий раз, сбросив с себя старую кожу.

Кобра вдруг предупреждающе раздула капюшон и, изогнувшись, плюнула ядом в епископа. Священник почувствовал в глазах жгучее жжение. Ухватившись ладонями за лицо, он взвыл.

Боль становилась нестерпимой. Она раздирала его на части, превратив все тело в один пульсирующий нерв, и, уже более не справляясь с нею, епископ рухнул на пол. Вот хлопнула дверь, совсем рядом звякнуло железо, и он услышал голос оруженосца, полный сострадания:

— Ваше преосвященство, что с вами?

— Мои глаза, — убрал руки с лица Марк. И, набравшись мужества, разлепил веки. С минуту он смотрел прямо перед собой, прислушиваясь к посторонним звукам, а потом произнес, объявляя себе приговор: — Я ничего не вижу!

Во Францию отряд д\'Эсте возвращался морем на двух кораблях.

Неделю крестоносцы плыли в жуткую непогоду, которая вдруг сменилась абсолютным безветрием, и паруса, провиснув, вызывали у команды лишь уныние. Стояла жара, и матросы, спасаясь от зноя, разбрелись по кубрикам.

Д\'Эсте занимал лучшую каюту. За последние три дня он лишь дважды выходил на палубу. Вместе с рыцарем была молодая креолка из гарема паши. И, как поговаривали пленные евнухи, она была его любимой наложницей, и если бы над пашой не навис злой рок, то он наверняка сделал бы ее первой женой. Потом эта женщина, которую звали Зульфией, досталась Джулио Мазарину. А покойный граф знал в женщинах толк и отдавал ей предпочтение. И д\'Эсте, оставшись однажды с красоткой наедине, понял, насколько прав был Джулио Мазарин.

Во всех восточных женщинах было нечто такое, что отсутствовало в христианках. Закрывшись платочком, они выглядели необычайно робкими, словно спугнутые газели, и совершенно недоступными, словно были предназначены не обыкновенным мужикам, а ангелам, сошедшим с неба. Но следовало с них снять многочисленные покрывала, чтобы понять, что в слово «господин» они вкладывают нечто большее, чем это принято в Европе. Ни одна из христианских женщин не отваживалась бы на подобную нескромность. А в гареме паши такое поведение выглядело нормой. Наложницы вели себя с мужчинами на редкость раскованно, будто бы владели всем многовековым опытом жриц Вавилона.