Олигарх с Большой Медведицы

Половину замов потом тоже пересажали – как странно, что сейчас он думает об этом так легко. Их жены, поначалу требовавшие на всех телевизионных каналах «справедливого правосудия», быстро попрятались за темными очками и незаметно разъехались кто в Швейцарию, кто в Люксембург, а кто на Мальту, затаились в особняках и заранее приготовленных для отступления квартирах, проверили счета в банках, определили в местные школы детей, вывезли из России родителей и зажили по-европейски – кто лучше, кто хуже, в меру своих сил и в зависимости от размеров счета, прикопленного мужем.

На заре перестройки, когда призраки «большого бизнеса» еще только начинали носиться по этой стране, когда всем стало страшно, когда поголовно все девушки мечтали в будущем освоить престижную профессию валютной проститутки, а юноши – удачливого бандита, Белоключевский был весьма озабочен вопросами личной безопасности. Тогда все озаботились этим вопросом. У него самого и у его тогдашней жены были бронированные машины и охрана, ходившая за ними по пятам и провожавшая их даже в сортир. На подголовнике переднего кресла всегда висел бронежилет – на случай, если будут стрелять в затылок. Белоключевский потом так к этому привык, что долгое время ему было неуютно без бронежилета на подголовнике, все казалось, что кто-то смотрит в затылок, собирается стрелять.

И это тоже прошло.

Охрана у него осталась, гораздо более профессиональная и менее назойливая, чем поначалу. Существовали какие-то правила поведения, которые он должен был соблюдать, по мнению своего начальника службы безопасности. Он худо-бедно соблюдал и за жизнь свою не беспокоился нисколько.

Его никто и никогда не пытался убить – застрелить, или сжечь, или утопить в ванне. Сознание того, что жизнь конечна, да еще, быть может, внезапно, неожиданно, конечна, было странно-волнующим, острым, затягивающим.

Ему стало смешно, и он вдруг понял, что очень волнуется.

Волнение казалось чувством совершенно новым, потому что он позабыл, каково это – волноваться. Он перестал волноваться в ту самую секунду, когда понял – нет дороги назад. Не помогут ни адвокаты, ни деньги, ни некая видимость власти, которая тогда у него была.

От сумы и от тюрьмы…

У него все отберут, не оставят ничего, заставят унижаться, скрипеть зубами и биться головой о стену – что он и проделал с большим успехом. Он ничего не может изменить.

Когда-то в городке под романтическим названием Гент – сердце Европы, пламенеющая готика, серый камень, холодный ветер, изумрудные газоны, фламандские небеса, чашка горячего кофе на набережной – ему показали развалины древнего католического собора.

«Это так, – было выбито на одном из камней примерно четыреста лет назад, – и это не может быть иначе».