Рябиновый мед. Августина

Думают, вечно будут ей указывать? Достаточно того, что с позором сняли ее с поезда, когда она, объятая благородным порывом, пробиралась на фронт! Тогда она покорилась, сдалась. Но теперь — ни за что!

— Уйди, Варвара! — заорал отец на жену. — Пусть ответит, с кем шлялась всю ночь! Хорошую ты дочку вырастила! Стыд потеряла! Родителей позорит!

— Ну, Соня, скажи отцу-то, чего молчишь?..

— Не скажу! — заявила Соня, слушая, как упрямая уверенность затмевает в ней все остальные чувства."

"— Отцу перечить? — Данила Фролович схватил висевшие на перилах крыльца вожжи. — С Ленькой Кожаным милуешься? Который отца родного гноит? Убью!

Вожжи просвистели в воздухе, Соня зажмурилась. Удар прошелся по руке и груди. Почувствовав обжигающую волну боли, девушка метнулась к воротам, распахнула их.

— Довольно с меня! — клокоча обидой, бросила она в искаженное гневом лицо отца. — Ухожу от вас совсем! Не маленькая!

— Сонька, вернись! — истошно выкрикнула мать, пытаясь догнать дочь.

Но Данила Фролович остановил жену:

— Пускай скачет к своим голодранцам! Поголодует — прибежит! Ничего, ей Ленька-сатрап наше добро презентует! Не пропадет!

Давясь обидой, Сонечка бежала по избитой дороге к наплавному мосту. Перебежав длинный, чуть подрагивающий от шагов мост, она остановилась, чтобы перевести дух. Коса растрепалась, кое-где в прядях запуталась сухая трава. Подол юбки был сильно помят. Невеста… Сонечка невесело усмехнулась.

Было еще очень рано. Город только-только просыпался. В Останково и в Заучье кричали первые петухи, кое-где в Нижнем посаде выгоняли коров. Не может же она в такое время в таком виде заявиться к Вознесенским?! Нет, это исключено. Она пойдет в школу, где ночами дежурит знакомая сторожиха и где можно хотя бы привести себя в порядок.

Приняв такое решение, Сонечка в ту минуту почти успокоилась. Только какой-то внутренний тревожный мотив тоненько звал ее в другую сторону, на Троицкую улицу. Что-то, что пыталась она притушить здравыми доводами рассудка, толкало ее туда, где сквозь зелень тополей проступал силуэт Троицкой колокольни. Потом, позже, Сонечка тысячу раз задаст себе неумолимый в своей жесткости вопрос: почему тогда, летним утром 1918 года, она не послушала сердца, а вняла холодным доводам рассудка?

И, не найдя оправдания, так и не сможет себя простить.

Тем временем Владимир, привязав лодку и захватив снасти, возвращался домой. Калитка в палисаднике была не заперта, значит, кто-то проснулся. Может быть, матушка успела гречневых блинов испечь…

Он влетел на крыльцо, сложил снасти в сенях. Распахнул дверь и остановился на пороге. В большой прихожей на лавке сидели двое в военной форме старого образца, но без знаков отличий — по-новому. По их суровым неприязненным лицам он понял сразу, зачем пришли.