Рябиновый мед. Августина

— Добрый день, батюшка, — буркнул он, явно намереваясь избежать разговора и юркнуть мимо отца Сергия в ворота.

— Добрый. Две субботы, Данила Фролыч, не видел вас на причастии. Беспокоился — не заболели, часом?

Данила Фролович в сердцах махнул рукой:

— Кабы заболел! Так ведь нет, батюшка, здоров как бык. А вот дочка-то моя любезная… удружила.

— Что случилось, Данила Фролыч? Могу ли я чем помочь?

— В армию надумала сбежать! Хотели вы этого? Собрала узелок, мы с матерью не видали, когда она и из дому-то улизнула! Записку-то на другой день в чулане нашли. Я к исправнику. А сам обещание дал — ежели найдется дочка-то, молебен Пресвятой Деве закажу.

— Ну так нашли?

— Нашли. Хорошо, знакомый в ярославской полиции — Богдан Аполлонович Сычев — помог. С поезда сняли! Так я уж скорей в собор — молебен дьячку заказал и на нужды причта две ассигнации оставил.

— А что ж Соня-то?

— Под домашним арестом Соня. Уж я ей… Дома сидит, братья приглядывают. Вот так вот, отец Сергий, — ростишь детей-то, а они…

— С Божьей помощью, Данила Фролыч, все образуется.

— Дай-то Бог…

Отслужив вечерню, отец Сергий шел домой и все время помнил о письме, которое нес жене.

В госпитале, устроенном в имении «Осинки» близ Петербурга, принимали раненых. Подводы, наводнившие господский двор, были до отказа забиты изувеченными, наскоро перевязанными солдатами. Главный врач госпиталя ходил от подводы к подводе, отдавал распоряжения, следил за разгрузкой раненых. Стояла поздняя осень. Снег, выпавший в ночь, едва прикрыл густо насыпанные в саду листья, а во дворе так и вовсе был живо превращен в грязную жижу копытами лошадей и колесами телег. На балконе, выходящем во двор, в плетеном кресле сидела старая барыня, укутанная в плед, и внимательно наблюдала за происходящим. На первый взгляд могло показаться, что старушка из праздного любопытства старости предается этому занятию. Однако барыня принимала живое участие в событии сегодняшнего дня, отдавая дельные приказания тем, кто находился позади нее в комнате.

— Диван снесите вниз, — не поворачивая головы, приказывала она. — И одеяла возьмите в холодной, отдайте тоже.

Позади нее, в комнате, которая теперь служила столовой, сидела не менее старая ключница и, наблюдая за работой прислуги, состоящей из старого конюха и поварихи, ворчала себе под нос:

— Ага. Все им отдайте. Пусть хозяйское добро-то перепортют. Вон стул-то венский поломали — мало! Одеялы отдай, как же.

— Не бухти, Нюся. Отдай.

Ключница с шумом поднялась и, гремя связкой ключей, отправилась в холодную за одеялами. Сердито достала из шкафа несколько шерстяных одеял, вздохнула, одно, которое получше, вернула на место. Продолжая ворчать, спустилась на первый этаж.