Хазарский меч

Мирава не оглядывалась, но знала, что эта тень – точь-в-точь она сама. Сейчас она была того же роста, и так же вились волны ее волос, но видеть ее можно было, только стоя к ней спиной. Мирава не смогла бы объяснить этого, но было именно так: глядя в сторону костров на лугу, она одновременно видела ту, что стояла за спиной, а если бы повернулась к ней лицом, тень скрылась бы от глаз.

И лицо у этой тени было точь-в-точь как у Миравы.

Заточи их в семьдесят семь цепей,Запри на семьдесят семь дверей,На семьдесят семь замков,На семьдесят семь крюков…Сливаясь со своей тенью, Мирава росла и росла, делалась выше и выше. Вот она уже достает головой до неба и видит костры далеко внизу, будто угольки, будто искорки. Она видит, как огромный волк, величиной с грозовую тучу во все небо, разевает жадную пасть и хватает красное яблоко солнца; красный свет гаснет в его пасти, под небесным сводом разливается тьма и мертвящий холод. Она берет этот холод, собирает в охапку и бросает туда, где скачут и поют зловредные игрецы; они замирают, падают, засыпают глубоким мертвым сном. И будут спать, пока сам Перун не возьмет у дочери золотое копье, не разобьет тучу, не выпустит на волю солнце… Но это будет нескоро, спать им долго, очень долго…

А ты, Азар, Кадзахов сын, твое сердце вощаное,Твои ноги глиняны, твои руки берестяны, твои жилы соломенны,"

"– шептала она, чувствуя, как из уст ее выходит мертвящий холод и несется над лугом, будто стрела.

Как воззрит на тебя красная девица, Перуница-Громовица,Так одеревенеют твои берестяные руки,Подкосятся глиняные ноги, растает вощаное сердце,Поникнут соломенные жилы.Черный уголь – в уста тебе, черный прах – в очи тебе,Старая старуха Морена – на грудь тебе…Мирава глубоко-глубоко вдохнула, будто втягивая в себя весь белый свет поднебесный. Потом осторожно выдохнула, возвращая его обратно. Она сделала что могла, и мир вокруг начал дрожать, как отражение в неспокойной воде, грозя треснуть и рассыпаться.

Лик девицы Перуницы в высоте начал меркнуть. На вид она была точь-в-точь как сама Мирава, и черные волосы, ничем не стесненные и не связанные, вились вокруг ее белого лица грозовым облаком.

Затворив ворота на остров Буян, Мирава выпустила из рук опустевший берестень, прижала ладони к лицу, зажмурила глаза. Дева Перуница скрылась в облачном чертоге, серая тень за спиной растаяла. Без нее на сердце стало легче, но появилось чувство беззащитности. В волнах русых волос, укрывавших ее почти до бедер, в сером кохуже на плечах, Мирава стояла за дубом, будто вышедшая наружу душа дерева, и потихоньку утверждалась в обычных пределах человеческого существа.

* * *В шатре было совершенно темно, только через щель у полога виднелись красные отблески ближайшего костра.