Хазарский меч

Острые зубы огня так и впились в кожу – от боли перехватило дыхание, Хастен застонал сквозь стиснутые зубы, зарычал, рванул…

Руки свободны! Обгоревшая веревка треснула. Живо скинув раскаленные варежки, Хастен принялся бешено тереть обожженные руки о снег. Боль приутихла – он знал, что лишь ненадолго. Рукавом смахнул слезы с глаз.

С лесу на опушке трещало – безделяй[68] Годыня возвращался с охапкой хвороста, которая не давала ему свободно проходить между деревьями. То и дело он что-то ронял, но, не желая трудиться напрасно, останавливался и подбирал один сук, чтобы тут же уронить другой. Понятно, почему за это чучело никто замуж не пошел и почему отцы его отправили на войну, надеясь, что убьют.

Хастен подобрал рукавицы и обрывки веревки. Надеть рукавицы не успел – бросил в сани и сел сверху, по-прежнему держа руки за спиной.

Годыня подошел к костру, ничего не видя за охапкой хвороста, и бросил ее возле огня, благополучно скрыв под ней те головни, что выбросил Хастен.

Из-за горы раздался еще один удар, потом треск, потом ликующий крик сотен голосов.

– Ворота! Ворота взяли! – радостно орали возчики.

Кто-то, в возбуждении махнув рукой на лошадь, побежал в обход горы – один, другой. Годыня тоже было дернулся, но остался на месте.

Зря…

Времени оставалось все меньше. Скоро русы и смоляне перебьют всех, кто с оружием, остальных перевяжут, а его, Хастена, поведут опознавать убитых и пленных.

– Эй, дядя! – окликнул он Годыню.

Хастен был на несколько лет старше, но Годыня любил, когда его называли дядей, ему это придавало важности.

– Отлить мне надо. Помоги.

– Да ну тебя! – отмахнулся бобыль. – Не до того! Там такие дела творятся!

– Что дела? В порты мне, что ли, «теплого» пускать?

– Да куда хочешь!

– Буду в мокрых портах сидеть на твоих санях, а тебе нюхать!

– Тьфу! – Годыня подошел. – Только руки я тебе не развяжу, не! Мне строго наказали: смотри, сказали, Годыня, руки ни за что ему…

– Ну хоть гашник развяжи! – Хастен всем видом изобразил нетерпение, что было совсем не трудно: обожженные кисти и запястья болели так, будто их непрерывно грыз какой-то зубастый зверь.

Он встал с саней. Годыня приподнял полу его кожуха и наклонился…

Хастен, живо вынув руки из-за спины, взял его левой за затылок, правой за подбородок и резко дернул вправо и вверх.

Не издав ни звука, Годыня повалился к его ногам со сломанной шеей.

Хастен живо огляделся: никто на них не смотрел, не кричал, не бежал, размахивая топором. Быстро присев, он развязал пояс Годыни, вытряхнул тело из кожуха, снял свой и надел на труп. Сам натянул Годынин кожух. Потом подтащил труп к саням, посадил, нахлобучил свою шапку, а руки трупа наскоро прихватил сзади обрывком своей веревки. Подобрал Годынин топор и сунул к себе за пояс.