Хазарский меч

Но и сам Годыня все всматривался в заснеженную кручу – звуки от ворот здесь были хорошо слышны, но все действо разворачивалось с другой стороны горы, чтобы увидеть осаду, нужно было гору обойти.

Все обозные возчики постепенно стягивались ближе к горе, все смотрели туда, вслушивались, переговаривались. На берегу близ саней развели костры – погреться. Годыня подкидывая хвороста, тоже тянул шею, будто надеялся через гору увидеть, что там на той стороне.

– Подкинь еще, – сказал ему Хастен. – Погаснет сейчас все.

– Чего я подкину, вишь, нету больше! – Годыня глянул на снег у костра, где валялись лишь мелкие щепки и ошметки коры. – А тот проклёныш сбег глаза таращить, нет бы за дровами сходить!

– Так сам сходи! – Хастен кивнул на близкий лес.

Будь Годыня его челядином, он бы давно его прибил за лень и бестолковость.

– Сам бы и сходил! – обиделся тот.

– Я б сходил! Развяжи – схожу. Не зубами ж я тебе буду хворост собирать!

– Развяжи его! Ага… Зубами бы и собирал…

Ворча, как старый дед, Годыня направился в лес – без огня он и сам мерз.

Едва он скрылся с глаз, как Хастен встал с саней и бросился к костру. Времени у него было мало. Он не солгал, когда сказал, что людей в Крутояре немного и ворота прогнили – успел их со скуки осмотреть, пока по пути на Угру ждали Заволода со всеми ратниками. Долго Вратимир не продержится, если и впрямь куды на помощь не придут.

Костер угасал, но несколько крупных сучьев еще пылали. Пользуясь тем, что сани и лошадь закрывают его от других обозных, Хастен упал на колени задом к костру и рукой в варежке вслепую ухватил один из горящих сучьев. Немного вытянул его из костра; выворачивая шею назад, следил, чтобы не утащить на снег – там погаснет. Потом прижал к суку связанные запястья.

Сначала ничего не почувствовал. Потом появился жар. Жар усилился. Хастен терпел, передвинув в самый жар то место, где на запястьях находились веревки. Тянул, дергал, проверяя, не достаточно ли их уже пережгло."

"Нагрелись овчинные рукавицы. Вовсю несло паленым волосом и кожей – пока овечьей, не его собственной. Но и свою кожу припекало все сильнее. Хастен дергал веревки. Кожу жгло, а веревки держались все так же крепко. Хмурясь и рыча от боли, он терпел.

Полулежа на снегу, Хастен не удержал равновесие и упал, чуть ли не в костер. Обжигать лицо было ни к чему, и он отодвинулся. Жар немного спал – проклятая головня приугасла. Если сейчас притащится этот сучий сын Годыня, то попытка закончится обгоревшими варежками.

Хастен повернулся лицом к костру, выбрал головню покрупнее и пинком выкинул ее на утоптанный снег. Снова сел на колени задом к ней и прижал связанные запястья к багровой пылающей пасти.