Мажор по соседству. Сердце на куски

Эта неугомонная что-то пищит на заднем сидении, пару раз лупит меня цветами, что я купил ей, но вскоре выдыхается и принимается натягивать прямо на мокрый купальник свои шмотки. В зеркале заднего вида выхватываю части ее почти обнаженного тела. Ловлю жаркий удар в живот, разгоняясь в своих пошлых фантазиях от нуля до сотни за секунду.

Трясу головой, наваливаю громкость на магнитоле и лечу, почти не разбирая дороги. А по месту, не обращая внимания на вопли, тащу Асю в свою берлогу. На этаже приходится скрутить ее и раз выхватить укус в плечо, но это мелочи.

Пару оборотов ключом, затем так же, но уже с обратной стороны. А затем я наконец-то выдыхаю, потому что она здесь и больше никуда от меня не денется. Рядом.

Там и останется. Всё!

— Выпусти меня отсюда, Баринов! Немедленно! Ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! — кричит она, колошматя по двери, пока я, совершенно безэмоционально внешне, но бурля внутри, стою и смотрю на Бронштейн, облокотившись на стену и сложив руки на груди.

А затем качаю головой и выпаливаю:

— Мля... и как я мог влюбится в такую ненормальную?

Замирает моментально, а затем медленно поворачивается, взирая на меня испуганно и с обидой на нереально красивом лице. И я в этот момент врезаюсь в нее еще раз, но уже с удвоенной силой.

— Ась, — осторожно делаю шаг ближе, — ты что реально ничего не понимаешь, да? Не видишь? Не слышишь?

— Ч... что? — вжимается в дверное полотно. Глаза красные и на мокром месте. Губы и подбородок дрожат. Дышит так часто, что кажется, будто задыхается.

Да, любить иногда бывает больно. Я это уже выучил как дважды два.

Качаю головой, поражаюсь ее дремучести. Всем вокруг уже давно ясно всё и понятно, что у меня от нее давно и безнадежно фляга потекла, а этой... что в лоб, что по лбу.

— Влю... влюбился? — шепчет, сглатывает, всхлипывает, совсем как малой ребенок.

— Да, — киваю, а сам крадусь к ней, боясь спугнуть, — а ты меня гонишь поганой метлой.

Почти вплотную подошел. Уже чувствую земляничный запах ее волос. Скатываюсь в эйфорию от самой желанной близости на земле.

— Гоню? — голос ее дрожит и почти рвется, на тонкой шейке оголтело бьется голубая венка. Я так хочу целовать ее!

— Да...

— Тогда это ты ненормальный, Баринов.

— Почему? — медленно веду кончиками пальцев по ее плечу, балдея, когда вижу, что вслед за моими прикосновениями по ее коже бегут мурашки.

— Потому что я не хотела прощаться с девственностью на заднем сидении твоего спортивного корыта. Ясно? А ты мне — или продолжаем, или проваливай... ой!

Вжимаю ее в себя на максимум! И, кажется, окончательно дурею.

— Что ты сказала? — почти теряю сознание от всепоглощающей радости. Черт! Не может быть чтобы мне так эпично фортануло.