Мажарин

Она обхватила его ногами, и от простого, но плотного соприкосновения с ним еще в одежде голова закружилась.

— Кайфа хочу… много… — горячим шепотом.

— Прям много?

— Да. Всю тебя затрахать. Всю… — Терся раскрытым ртом о шею. Слегка вонзал зубы.

Целовал."

"Марина улыбнулась. Обвила рукой его плечи. Чуть надавила пальцами на гладкую щеку, поворачивая к себе лицо. Приникла к его рту открытыми губами, и они замерли, еще не целуясь. А только жарко дыша друг другом — проникаясь взаимным желанием, заражаясь общим сумасшествием.

Кайф, говорит… Еще не разделись, а уже трясло не проходящей дрожью. Ломало. И если просто представить на секунду, что случится нечто невообразимое и им кто-то или что-то помешает… Ей-богу, лучше сдохнуть.

Мало поцелуев. Кожа нужна. Тело голое. Вся она. Вся Маришка.

Опустил на пол. Наплевав на пуговицы, стащил с нее кофточку через голову. Подтолкнув к кровати, прижался со спины. Скользнул руками по плечам, по груди, вниз. Расстегнул джинсы и чуть спустил их с бедер. Надавил ладонью на горячий живот. Медленно двинулся по бархатной коже, на мгновение замер пальцами у края трусиков.

И еще медленнее вниз…

— Моя Мариша… — хриплым шепотом. Взрывая россыпь мурашек по спине.

Кажется, только от его голоса, от того, как он произносит ее имя, еще немного и она кончит.

— Моя красивая, горячая девочка… — Поцеловал в шею. Лизнул, оставляя влажную дорожку от ключицы до уха.

И снова дрожь по ее спине. Приоткрытые губы, сухо утыкающиеся в щеку.

Марина плотно прикрыла веки и зажмурилась, прикусив нижнюю губу. Прильнув к Мажарину, тяжело задышала.

Вторая рука крепко сжимала ее плечи, будто не позволяя вырваться. А она и не собиралась. Хорошо, что держал — ног не чувствовала, словно проваливалась. Ничего не чувствовала, кроме его пальцев, касающихся горячей влажности.

Ничего. Только бы он не останавливался.

Сергей сжал зубы от желания, сворачивающегося в паху тугой пружиной, представляя, как войдет в нее и что почувствует. Она тугая и напряженная. Это будет глубоко и сильно. И им обоим будет хорошо. Очень хорошо.

Твою ж мать. Как хотелось этого кайфа. С ней по-другому не назовешь.

Удовольствие, оно спокойное. А они с Маринкой всегда с ума сходили. У них все бешено. Ненормально. Необъяснимо. Быстро. Пугающе. Но никак по-другому. Даже если начинали ласкаться спокойно, все равно потом все летело к чертям. Каждое прикосновение — как по нервам; каждый поцелуй — с дрожью; каждый толчок в нее — с лихорадочным стоном.

Уже знал ее всю. Изучил. Понимал. Читал по звукам, по шепоту, по дрожащим губам, по яростно выгнутому телу. И следующий стон был стоном протеста, смешанного с легким разочарованием, когда убрал руку. Но всего лишь для того, чтобы уложить на кровать и содрать с нее джинсы. Снял их, навис над ней, целуя.