Ключи Марии

Она просила меня подождать, а сама попыталась добиться его освобождения. Она готова была на все. И когда полковник НКВД обещал освободить отца, если она с ним переспит, она согласилась. Потом долго приходила в себя от шока, но ее ждал еще больший шок, когда она узнала, что отца уже выслали в Узбекистан. И тогда, когда она отдавалась чекисту на его письменном столе среди канцелярских принадлежностей, отец уже трясся в товарном вагоне, едущем на Восток.

То, что она потом сделала, уже меня погрузило в шок и отчаяние. Она решила покончить самоубийством, но при этом и отомстить – она напросилась к чекисту на еще одно свидание и всыпала ему и себе яд в вино. Перед тем она написала мне короткое письмо, объяснив свой поступок, чтобы никто не подумал, будто она действительно влюбилась в это чудовище. Писала, что оставила письмо и для чекистов, чтобы знали, за что она отомстила. Письмо я получил на следующий день после последнего акта этой драмы."

"Не знаю, каким образом, но слух о ее героическом поступке скоро разошелся по всей округе. Полковник, перед тем как вновь насладиться юным девичьим телом, запер дверь на ключ. Поэтому, когда длительное время он не подавал ни звука и не выходил, к нему в дверь кабинета начали стучать и кричать. А потом уже вывалили дверь и увидели их обоих мертвыми на полу. Полковник лежал без штанов, в одном кителе, девушка была одета в выглаженное нарядное платье, руки сложены на груди. На ее лице застыла довольная улыбка.

Меня это ужасно потрясло. Несколько дней я не мог прийти в себя. А за то время границы перекрыли. Надо было искать, каким образом перебраться через Сян. В ту пору русские уже организовали своих провокаторов, подыскивавших желающих бежать, собирали их в группы, вели к обусловленному месту встречи, где их сразу арестовывали и отправляли по тюрьмам. Я ждал своего часа, не отказываясь от своих намерений. Весь 1940-й год прошел для меня спокойно, но я понимал, что рано или поздно они доберутся и до меня, тем более что некоторых из моих знакомых уже арестовали. И вот, когда в конце 1940-го я попрощался с родителями и отправился к границе, то попался в руки к провокаторам.

И оказался в тюрьме на Лонцкого, без возможности сообщить о себе родителям. Да и не хотел навлекать опасность еще и на них. Поэтому назвался именем своего товарища, который успел раньше убежать в Краков, а сам он был из лемков и родственников у него здесь не было. Меня бросили в камеру, где лежали вповалку с полсотни человек. В камере стояла страшная вонь, еще больше подчеркивающая атмосферу отчаяния. Всю ночь горел свет, бетонный пол был холодным, как лед, а с потолка падали клопы и кусали до крови. Время от времени нас выгоняли на улицу, заставляли разгружать из машин все, в чем нуждалась тюрьма.