Мара

Правда… Какое все-таки странное слово! Можно подумать, что существуют абсолютные и четко определенные истины! А ведь на этом свете, в сущности, нет настоящей правды, у каждого человека она своя… И вот теперь она должна решить, насколько сильную боль причинит своей внучке Мишель, если расскажет ей правду о себе.

Разрушит ли эта правда тот светлый образ бабушки, что жил в сознании Мишель, самого дорогого для нее существа? Не перестанет ли внучка уважать ее после этого? Должна ли она рискнуть, поставив на карту чувства своей внучки ради того, чтобы правда наконец восторжествовала?

А решение во что бы то ни стало нужно принять именно сегодня — ведь кто знает, вдруг это ее последняя возможность? Не зря же доктор Роббинс (старый осел!) сказал вчера, что запрещает ей покидать территорию дома для престарелых. «Вам нужно беречь силы, — объяснил он. — Подождите до весны: если ваше здоровье достаточно окрепнет, вы снова сможете съездить, куда захотите».

Но ее взбесили не столько слова Роббинса, сколько его взгляд, полный сострадания и жалости. Ясно было: он уверен, что до весны она просто не протянет.

Только плохо он ее знает — она ни в коем случае не позволит остановиться своему старому потрепанному сердцу! По крайней мере, в ближайшее время. Ведь сейчас как никогда она нужна Мишель — внучка нуждается в ее помощи и добром совете. Так что начать думать о смерти она сможет не раньше чем годика через два. И она не собирается потакать прихотям какого-то там докторишки!

Пошел он к черту, этот самый доктор Роббинс! Врачи вечно ошибались в отношении ее. Стоит только захотеть — и она переживет их всех, вместе взятых!

Она довольно хихикнула, вдруг представив себе, какая физиономия будет у Роббинса, когда он обнаружит, что она сбежала, — просто смылась, заверив Лоретту, свою простодушную тюремщицу, что доктор разрешил ей совершить сегодня небольшое путешествие. Она уже предвидела, как злобно накинется на нее Роббинс, когда она вернется. Ну да ничего — она скажет ему прямо в лицо, что он ворчливый старый пес и что уже лет двадцать как ему надо бы быть на пенсии. При мысли об этом ее лицо приняло столь свирепое выражение, что шофер, наблюдавший за ней в зеркало, поспешил спросить:

— Простите, мэм, у вас все в порядке?

— Потрудитесь следить за дорогой, молодой человек, — отрезала она. И с удовольствием заметила, как он смутился и перевел взгляд на шоссе."

"«Значит, есть еще порох в наших пороховницах, — подумала она, загадочно улыбаясь. — Значит, я способна еще приводить в смущение молодых мужчин. И пусть только попробуют забыть упомянуть об этом в моей эпитафии!» И впрямь, женщина, которой уже перевалило за восемьдесят, не могла не гордиться подобными успехами.

«Эх, Джейм, Джейм, — размышляла она уже с легкой грустью.