Мара

Вот его первые шаги на пути к славе — билет на пароход из Лондона в Нью-Йорк, счет первой нью-йоркской гостиницы, где он остановился, его первый контракт с ныне уже не существующим цирком… Он перелистывал страницу за страницей… вот счет и меню из ресторана, в котором он отпраздновал свой первый сольный номер, вот счет из гостиницы за ту ночь, когда он потерял невинность с темноглазой танцовщицей.

Вот вырезки из газет… хронологическая таблица его карьеры… вот другие памятные вещи — засохший цветок, уже коричневый от времени, женский носовой платочек с вышитой на нем буквой «М», листок бумаги, испещренный именем «Мара»… перламутровая пуговка от женской блузки…"

"Поблизости никого не было, а все же Джоко чувствовал себя неловко. Как часто он хохотал, высмеивая сентиментальность других людей! А вдруг и над ним посмеются, если кто-то случайно обнаружит этот альбом? Он взял листок с Ее именем, разорвал на мелкие кусочки и бросил их под кровать. Поднеся бутылку к губам, он опорожнил ее до дна. Он всегда гордился тем, сколько может выпить. Любой мужчина от такого количества алкоголя свалился бы под стол.

Он уже слышал новости о полном крахе на рынке акций. Радио все еще продолжало работать, и противный голос диктора стал внезапно дико раздражать Джоко. Он схватил пустую бутылку и запустил ею прямо в приемник. Радио упало на пол, разбилось и затихло. Теперь ничто не нарушало одиночества Джоко.

Он закрыл альбом и отложил его в сторону. Что-то щекотало ему нос — он громко чихнул и расхохотался: «А ведь это мое последнее „апчхи“ на этом свете!»

Запустив руку под подушку, он извлек оттуда пистолет — прекрасное итальянское оружие с перламутровой ручкой, оружие, достойное только лорда. Оно как нельзя лучше подходило к данной ситуации.

В его памяти всплыл один давний эпизод. Он вспомнил, как на его зеркале в клоунской костюмерной нарисовали помадой картинку: из унитаза виднеются голова и плечи крошечного человечка, который тянется к ручке, чтобы спустить воду.

Трудно было не узнать этого человека: фрак, шляпа-котелок, улыбка до ушей…

Джоко коснулся своего нарисованного смешливого рта. Единственное, что осталось у него теперь, — это улыбка, и разве это само по себе не смешно?

Он мог бы спеть: «Смейся, паяц, над разбитой любовью!», мог бы прошептать: «Спокойной ночи, прекрасная Принцесса…», но вместо этого повторил фразу, что была написана под той картинкой:

— Прощай, жестокий мир! — и, сунув дуло пистолета в рот, нажал на курок.

Как только мистер Сэм ушел, Мара начала одеваться. Обычно Кланки приходила помочь ей, но тут она, как назло, куда-то запропастилась. Вдалеке послышались голоса, топот бегущих ног, но Мару никто не потревожил. Ее мысли блуждали.