Дом в Мансуровском

Он даже благодарит меня за помощь, но просит отдать ему ключ. Ключ я отдаю и понимаю, что все возвращается на свои места. Случайные встречи в институте, в столовой или в садике неподалеку. Он больше не мой.

Иногда я вижу его и машу ему рукой, он морщится и отворачивается. Я ему неприятна. Я ненавязчива, просто киваю и прохожу мимо – одна или с кем-то из девочек. И он с кем-то из девочек, он всегда с кем-то из девочек.

Иногда я еду на Бауманскую и хожу вокруг его дома в надежде увидеть его. Увидеть, но не показаться – нет, не дай бог, он меня заметит. Я прячусь за углом дома, в соседнем подъезде, за разросшимся кустом сирени. Иногда мне везет, и я вижу его. Иногда замечаю, как в подъезд заскакивает девица, и я уверена, что эта длинноногая красотка торопится именно к нему. А к кому же еще?"

"Я устала, замерзла, проголодалась, но я держусь. Жду, когда девица выйдет из подъезда. Иногда они выходят вместе. А иногда, не дожидаясь утра, я еду домой. Значит, сегодняшняя счастливица осталась у него до утра.

Однажды случился кошмар – я уснула в его подъезде, сидя на корточках. Проснулась от страшной ломоты в суставах и оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

– Напилась?

Я открыла глаза. Передо мной стояла старушка.

– Просто уснула.

– «Просто», – фыркнула она, – просто ничего не бывает! Иди давай! А то милицию вызову! Вдруг ты воровка?

– Я не воровка, – прошептала я, с трудом разгибая ноги. Как они болят, как затекла шея и разболелась голова!

– Кто тебя знает? – прогундосила бабка. – Все вы… С виду не поймешь.

Я вышла на улицу и, горько плача, побрела к остановке. Я докатилась до самого дна. Неужели у меня совсем нет характера? Нет ни грамма воли и гордости? И все это называют любовью? Это не любовь, это наваждение. Это ужас, из которого нет выхода. Это то, что меня добивает. Мне надо менять свою жизнь. Он грозится, что напишет заявление в деканат, что я его преследую. И не только в деканат, но и в милицию, и мне дадут срок.

Может, мне уехать? Только куда? У меня есть тетка в Тбилиси, папина сестра. И родственница в Забайкалье. Но ни одну, ни другую я ни разу не видела. Как я заявлюсь к ним? Перевестись в вуз в другом городе? Пожалуй, это выход, но как объяснить это маме? Врать я совсем не умею. Так мне кажется. Да нет, умею. Я – изощренная и опытная врунья.

И все-таки это случилось. У Шахиджана в тот день было прекрасное настроение, и он позвал всех в гости. Сказал, что ему привезли что-то вкусное.

Народу набралось человек двадцать – все, кто был в тот момент в институтском садике. Все заорали «ура» и ринулись к метро.

Я затесалась в толпу. Видел ли он меня? Кажется, нет. Увидел только в квартире:

– А, Катерина! Привет.

Ни расстройства, ни радости, ни удивления. Уже хорошо.

На кухне лежали разноцветные пачки, коробки и бутылки.