Маньяк Гуревич

Время самое приятное: ранний вечер конца сентября, черепичные крыши ещё горят на солнце, тротуары уже в синеватой тени. Из сумрака бара дверь распахнута в снующую толпу, где чёрные шляпы хасидов плывут в волнах последнего солнца. Взгромоздились на высокие табуреты за стойкой, взяли по кружке Goldstar. Гуревич угощал.

– Помнишь сдвоенный пивной ларёк на другой стороне Фонтанки, если от цирка? – мечтательно спросил Серёжа. – Там пустырь, стена дома почти без окон. И вплотную к стене – два пивных богатыря плечом к плечу…

– …и зимой хозяйка спрашивала: вам подогреть? Там два краника были, холодный и горячий.

– Это ж не просто – пивка выпить, а? – с энтузиазмом и неуловимой грустью подхватил Сергей. – Это клуб типа британского. Такой вот уличный клуб. Новости, хохмы, диспуты…

– Драки… – вставил Гуревич.

– Ну, драки! Думаешь, в английских клубах не дерутся?!

– Короче, – сказал Гуревич, которому сегодня ещё до Беэр-Шевы было пилить и пилить. – Давай к делу и прямо мордой об стол: что за гадюшник там у вас с главной этой коброй?

И Сергей рассказал. Не с первой кружки, конечно, но со второй.

Главный порядок был там, оказывается, вот таков.

Каждого нового больного принимали всем медицинским кагалом.

– Представляешь, старик, – рассказывал Сергей, слегка прогуливая по барной стойке свою пивную кружку, – это такая фантазия нашей мымры. В конференц-зале собираются все – от самой Галки до последнего санитара и араба-уборщика. И даже если ты, больной, бьёшься в конвульсиях и тебе невыносимо видеть лицо собственной мамы, все равно перед тобой выстроится полк гусар, как на Марсовом поле в день тезоименитства. Изволь знакомиться.

– Зачем? – спросил Гуревич.

– Да так. Это её теория. Спроси дуру – зачем. Каждый больной должен чувствовать себя уютно. Типа: отныне все мы – твоя семья, хочешь ты этого, блять, или не хочешь. Каждый встаёт, представляется. Демократичный такой круг, кто как уселся: ты, санитар Дуду, завхоз Ахмад… словом, по кругу. Да что там говорить! Ты её шляпу видел?

Гуревич помрачнел. Против шляп у Гуревича было предубеждение.

Дело в том, что до нашей эры – в смысле, до Кати, до того счастливого утра с писающим мальчиком в электричке, – Гуревич месяца три ухаживал за одной студенткой ЛГИТМиКа. Мама называла её «шляпной фифой» – а той и правда шляпы были к лицу, и, зная это, она носила их, чёрные и красные, даже в помещениях, буквально не снимая, – самые разные шляпы, но почему-то с невероятно твёрдыми полями. Поля её широкополых шляп напоминали бумеранг, врезающийся то в глаз, то в лоб, то в переносицу – когда неловкий Гуревич при встрече наклонялся фифу поцеловать. Это был какой-то шляпный террор. Те три месяца он ходил с физиономией, усеянной синяками.