Маньяк Гуревич

Сжимал их, как Буратино из любимого фильма своего детства, будто боялся опустить в карман и уже никогда там не отыскать.

Он шёл по вполне ещё оживлённому городу, представляя, как придёт сейчас домой, нырнёт под простыню к Кате, и как она, томная со сна, обхватит его за шею тёплыми голыми руками и скажет: «Да и хрен с ним, не пропадём!». Потенцию он, по крайней мере, сохранил – что весьма кстати.

Эта работа оказалась самой короткой из всех коротких работ в жизни Гуревича: полчаса. Но Бога он и правда благодарил: шёл по ночному городу, сжимая в кулаке десять шкалей, выбитых из аттракционного коня, десять грёбаных шкалей, отвоёванных у этой ночи, у этой пустынной луны, у эмиграции. И благодарил, благодарил…

…благодарил Его, твою же в душу мать!

Святая вода Бабы Сали

Это правда: с голоду здесь помереть сложно. Во-первых, булочки-круассаны, пакеты с молоком, ну и всякое такое-утреннее на завтрак на рассвете развозят по точкам общепита, сгружая мешки прямо у закрытых ещё дверей заведения – бери, милый, не хочу. Во-вторых, есть тут благотворительные столовые. Приходи с кастрюлькой – тебе её наполнят, котлеток навалят или жареной рыбки. Вполне прилично готовят: солдатики Красноярской стрелковой дивизии охренели бы от счастья.

Но всё существо Гуревича, обременённого женой и детьми, противилось социальным подачкам. И пока ходил на курсы изучения этого непостижимого леворукого языка, мало что понимая в этом леворуком обществе, – он, как одержимый, рыскал в поисках приработка.

Однажды Слава Рубакин, с которым они вместе посещали курсы иврита, сказал, что в одну семью нужен нянька-мужик для старика-инвалида. Работа, в общем, несложная: старик в кресле, башка набекрень, но смирный.

Слава Рубакин был из тех, кто не пропадёт нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах. Из тех, кто на необитаемом острове немедля создаст Общество взаимопомощи. Он был душевным, активным и, конечно же, сумасшедшим. Всё своё носил с собой в самом буквальном смысле: на груди у него висели два фотоаппарата, дорогой цейсовский бинокль, стартовый пистолет, кое-какая фотографическая аппаратура; на спине же громоздился огромный рюкзак с самым дорогим: собранием сочинений Шолом-Алейхема. Он опасался, что местные ограбят его съёмную квартиру. Хорошенькое мнение он имел об этих «местных», к кому приехал жить.

На улице Слава представлял собою интересное зрелище: мелкий лотошник на сельской ярмарке. Но со всем этим немалым скарбом он всюду поспевал, знал все последние эмигрантские новости, знал, где раздают продовольственную помощь, где можно раздобыть бесплатные одеяла и подушки, а где получить денежку на изготовление очков и зубного протеза.