Маньяк Гуревич

Он возил за собой тележку с ведром, погружал в него тряпку, выжимал, оборачивал ею швабру, возил по полу, затирая грязные народные следы. Всё время на лошадок посматривал – не было сил взгляд отвести. Ну что это за ставка: десять шкалей за ночь?! – повторял про себя возмущённо. Грабёж, и больше ничего. И надолго ли хватит его – так вот ночи проводить? Он растеряет потенцию, его бросит Катя…

В общем, минут за двадцать Гуревич полностью поменял свои политические взгляды; он превратился в законченного социалиста. Ну согласитесь же: это не что иное, как угнетение личности рабским трудом!

Дождавшись, когда заполошный охранник скроется за углом закрытого на ночь кафе-мороженого, Гуревич подобрался к коню, обошёл его, примерился… и со всей силы долбанул ногой по корпусу!

Возможно, маленько не рассчитал: во-первых, из прорези на боку коня выскочили сразу две монетки по пять шекелей, их Гуревич немедленно хапнул; во-вторых, конь заржал и радостно поскакал в пампасы, дрожа и раскачиваясь, словно приглашая Гуревича вскочить ему на спину и помчаться так, что только ветер в ушах.

Из-за гулкой ночной тишины в этом каменном мешке аттракцион зазвучал как-то слишком оживлённо. И если б не шум, Гуревич был бы счастлив добычей: две монеты сразу! Заработок за всю смену. Ходи так, укрощай коней…

Но буквально через пару мгновений праздник кончился: ругаясь на иврите, из-за угла набежал охранник, схватил Гуревича за шиворот и поволок к выходу. Видимо, он не впервые столкнулся со странной зоофилией русских эмигрантов.

На ступенях каньона он выпустил воротник Гуревича, с размаху долбанул его кулаком между лопаток и столкнул с лестницы. «Благодари Бога! – крикнул… а дальше непонятно. Гуревич иврита ещё не разбирал, а в ту секунду просто пытался удержаться на ногах. Понял главное: «Благодари Бога».

Ночь, по сути, ещё не началась."

"Фонари мягко теплились лимонным светом, ничуть не затушёвывая драгоценной россыпи звёзд. Неказистые дома, построенные когда-то от ужаса перед валом очередной алии[4] – кажется, из стран Арабского Востока, – были слегка облагорожены светом милосердной пустынной луны и тонули в тени. Зато под приятным ветерком расцвели запахи. На углу ещё не закрыли йеменскую забегаловку, и оттуда тянуло хлебным духом и какими-то восточными пряностями, названия которых были Гуревичу пока неведомы. Ветерок так приятно холодил взмыленную под рубашкой спину, а рубашечка-то – чистый хлопок и почти новая: Катя добыла её на благотворительном складе для новых репатриантов, вечных оборванцев и побирушек. Доктор Гуревич, вернее, бывший доктор Гуревич, собственно, и был таким оборванцем и побирушкой с двумя монетами в кулаке.