Маньяк Гуревич

А ещё раздражало огромное количество людей, которые за эту неделю приходили выразить соболезнование… И папа следил, чтобы на столе стояли бутылки с вином и тарелки с угощением, с какими-то вафлями, печеньем… Что это за траур такой, кипятился про себя Гуревич, что это за вечеринки!

Папа же был странно спокоен, очень предупредителен с друзьями, соседями и родственниками, с мамиными сослуживцами и даже старинными мамиными пациентками, но слегка… отстранён; и все говорили, что он «держится как английский лорд и не даёт горю себя сломить».

Кстати, в эту скорбную неделю траура папа был невероятно красив – белоснежно седой, с высокими бровями, с молодой выправкой… Правда, время от времени он куда-нибудь отлучался – на кухню или в спальню – и там что-то неостановимо бормотал. Стихи читает, с неизвестно откуда взявшейся яростью говорил себе Гуревич. Репетирует на годовщину её смерти…

Однако наблюдать, как папа на мамину годовщину читает Пушкина на Преображенском кладбище, Гуревичу не довелось по той причине, что папа умер спустя три недели после маминых похорон. Его шарахнул инсульт; он успел позвонить сыну и слабым голосом пролепетать, что, вот, мама пришла с работы, сидит в уголке дивана и молчит, не желает с ним разговаривать, видно, сердится…"

"Гуревич сорвался – благо был на дежурстве, – врубил сирену и мчал как безумный, и ещё застал папу в живых. Он сам отвёз его в больницу, сам бегом катил его в приёмный покой, задыхаясь и глядя уходящему папе в лицо… Вдруг тот открыл глаза, невнятно пытаясь что-то выговорить: «…знаешь… знаешь…»

– Что?! Папа, что?! – крикнул сын, припав грудью к каталке. Едва ворочая языком, папа выговорил: «Но знаешь… эта чёрная телега… имеет право всюду разъезжать…»[2]

Неплохо для предсмертных слов члена Пушкинского общества.

Доктор Гуревич взвыл и опустился на пол рядом с каталкой…

…Жизнь сломалась, и уже никогда не срослась полностью; то есть, конечно, срослась, но в месте перелома продолжала ныть и пульсировать горячей болью, почему-то не остывающей с годами… А та поминальная неделя с отцом, который так раздражал Гуревича своим спокойствием и дурацкими правилами, «давно протухшими в жизни современного человека», осталась в его памяти совершенно отдельным драгоценным достоянием, бездонным хранилищем последних жестов, взглядов и слов. И воспоминаний, которые Гуревич продолжал перебирать многие годы.

Бог знает, откуда папа извлекал давние и дикие случаи выплесков неистовой силы характера своей покойной жены!

– Помнишь, как она отомстила той гадине-воспиталке, которая тебя опозорила перед детьми?

– Честно говоря, не помню, – буркнул Гуревич. Но он помнил. Конечно, помнил.